Инга. Мир
Шрифт:
В прохладном, полутемном от синих штор номере, свалился на мягкую постель. Шумно вздыхая, улегся на спину, кладя мобильник на грудь. Закрыл глаза.
Вот и славненько. Это Леха умеет, явиться, мухой, и, все расшибая, умчаться снова. Или — дернуть телку в темноте, чтоб не поняли, куда и делась. А потом пусть она рассказывает, кто там, что с ней. Чего вспомнит. Тем более девочка Ню. Водовки Леха вольет под утро и будет она снова глазами хлопать, бабочек своих ловить. Только хроменькая, да в синяках. Без памяти.
А вот потоммм… В славном городе Москве… через годик разыскать, и
Так что, пусть Леха постарается. Да.
За окном мощно прорычал мотоциклетный мотор, взвыл и, выворачивая звук дугой, стал удаляться.
Абрек улыбнулся. Выпустив из пальцев гладкий мобильник, задремал, пожелав другу доброй охоты.
За столом во дворе Гордея четверо сошлись поздним утром, стесненно поглядывая друг на друга. Только Инга никак не смотрела по сторонам, смуглое лицо ее было замкнутым и непроницаемым, таким серьезным, что Горчик стал волноваться, искоса поглядывая на нее и под столом еле заметно трогая гладкую женскую коленку. Она мягко убирала его руку, и мельком улыбнувшись, снова намазывала на холодные вчерашние блины засахаренное варенье из стеклянной банки, выкладывала их, свернутые трубочкой, на большую тарелку с щербинами по синему краю. Серега, нещадно выбритый, с влажными, расчесанными волосами, сидел молча, кивал на болтовню Нюхи. Иногда взглядывал на Олегу, а тот кидал на него такие же короткие испытующие взгляды.
Вдруг Инга легко поднялась, бросая на стол старое полотенечко.
— Сережа, слей мне на руки.
Ушла за угол, к крану. И он поспешил следом, а позади Нюха спросила, спохватываясь:
— А где наш Гордей? Олежка?
У крана Инга схватила Горчика за бока, утыкаясь ему в грудь мокрым, только что умытым лицом.
— Не могу больше.
Он заулыбался, сперва недоверчиво, а после во весь рот, как пацан, обнимая ее плечи и притискивая к себе.
— Фу ты. А я понять не могу, что такое с Михайловой!
— Угу. Сложная такая Михайлова.
— А-а-а-а! — заорал вдруг Олега и оба отскочили друг от друга, пряча за спину руки, — мо-ом? Ты где, да скорее же!
Горчик независимо вышел следом за исчезнувшей Ингой и открыл рот, глядя через проволочный забор на пустырь. Там, мелькая локтями и плечами над зарослями лебеды, торжественно ехал Гордей, мелко тарахтя моторчиком цветного мотороллера.
— Фотай! — Олега облапил Нюху, чтоб не прыгала перед глазами, — мом, да фоткай скорее! Серега, дай камеру ей, вон рядом.
Горчик нащупал на углу стола фотоаппарат, сунул его Инге, стараясь, чтоб мальчик не понял — он услышал, отметил и рад, его обращению по имени.
Гордей вильнул и въехал в открытые ворота, рядом залаял Кузька, волоча цепку, и захлебнулся от изумления. А старик, расправив плечи и высоко задрав мосластые колени, проехал на середину огорода, заглушил мотор. Воздвигся, сбрасывая с плеча толстый красный рюкзак с плюшевой рыбой на колечке молнии.
— Нюха, получай добро. А ты, эх, машинку бросил, у тебя что, много таких? Богатей нашелся.
Олега суетился рядом, оттаскивая
— Да бежали, знаешь как? Думал, днем поищу. Во, класс, а как нашел-то? Нюха, и рюкзак твой, Гордей его выкрал, да? Точно, как диверсант, вкрался к врагам.
— Та куда уж. Там Лидка работает, моего кореша внучка. Она мне его и притащила. А машинка упала, так назади и валялась, хорошо трава там высокая. Да пустошь.
— Нюха, — крикнул Олега, поднимая рюкзак.
Инга еще смеялась, держа в руке камеру, а Горчик уже перестал, внимательно глядя, как девочка, вдруг умолкнув, опускает голову, свешивая длинные волосы.
Олега болтал что-то, подходя с рюкзаком и дергая смешную пузатую рыбу. А вокруг стола становилось все тише. Инга села рядом, беря спрятанное под волосами трясущееся плечо.
— Что? Нюша, что с тобой?
Та дернулась резко, вырываясь. Вскочила, сбрасывая рукой блюдце. И побежала в дом, сутуля плечи. Олега кинул рюкзак и бросился следом.
— Что? — недоуменно повторила Инга. Оглянулась на умолкнувших мужчин и тоже пошла к дому, взбежала на крыльцо. Встала у открытой двери в комнату, держась рукой за притолоку.
— Я не смогу, — голос девочки был испуганным, — не смогу, — повторила шепотом.
Олега закрывал ее от матери, обнимая за плечи, шептал что-то. И повернувшись, глянул, будто прося помощи. Инга медленно села рядом с сыном.
— О-о-о, — сказала Нюха, чему-то в себе, и этот возглас, такой привычно уже милый и смешной, был сейчас полным страдания, — о-о-о, — повторяла, закрывая глаза и покачиваясь, будто там, в голове шло что-то сплошной чередой, и рвало ей сердце, насмехаясь.
— Да что… — беспомощно пожаловался Олега, прижимая ее к себе.
И вдруг Инга поняла, вспоминая его утренний рассказ о вчерашних событиях, о водке, которую надо было, но не стала, чтоб не бросать его, как сам попросил.
— Она вспоминает, Олежка. Ох, бедная.
— Чего вспоминает, — огрызнулся тот, — она не забывала ж. Мы так захотели. С ней.
— Она не вчера вспоминает, — печально сказала Инга, — а то, что раньше. Все. Совсем все.
— Ох, черт.
Нюха плакала, беспомощно, как пенькины котята, когда важная и толстая Пенелопа уходила поесть и валилась отдохнуть от них, не ведя ухом…Сжималась, притискивая к груди кулаки. Трясла головой.
— О-о-о, — в голосе был страх и удивление, а после — снова страх, почти ужас.
Инга подумала, сидя и касаясь рукой мягких волос, она не такая, как мы. Сейчас нельзя прикрикнуть или посмеяться, пристыдить, вздернуть. А что можно? Вдруг она не выдержит? Ей двадцать пять. Сколько успела она натворить, превращаясь в девочку Ню, убегая от света в поисках сильных и грязных ощущений? Какой свиток сейчас развертывается перед той, что не подозревала даже? Не выгоняла из памяти, приказывая себе забыть, не складывала в дальний угол, а просто напрочь не знала, что делала Ню, с кем делала и как. Может быть там, в ее воспоминаниях и Олежка, как он сказал — два дня бегал за ней, в Киеве. И через месяц поехал в Питер, спасать. Господи, что же он там видел, когда встречался вместо Нюхи с девочкой Ню? Бедный мальчик.