Инга. Мир
Шрифт:
— Что? Да что? Скажи! Я что-то не так, да?
— Дура ты, Михайлова, — начал он, и она засмеялась, пристально глядя, будто держа его на стальной нити взгляда, боясь отвести глаза, чтоб не упустить, подняла руку, сгибом кисти вытирая слезу на виске.
— Я… когда ты так говоришь, я… Извини, давай. Я слушаю.
— Красивая.
— Что? — голос срывался, сипел, и снова выравнивался, — что ты ска-зал?
— Красивая. Такая. А я… черт, да тебе разве такой нужен-то!
И дергая руками, согнул голую ногу,
— Ты, бешеная, ты чего?
Инга примерилась, и пнула его коленом в светлую рядом с темным загаром задницу.
— Еще раз скажешь, ой-ой, я совсем не то, я тебе откушу голову, Горчик.
— Ты красивая, умная, — похоронным голосом начал Серега и когда она клацнула зубами, стараясь достать его ухо, облапил ее руками, как железным обручем, продолжил тоскливо, — а я совсем не то! Слезай, ляля моя, раздавишь ведь. Чисто слоненок.
Но вывернулся и вскочил сам, обхватил удобнее, пыхтя, поднял, укладывая на смятую постель. Гордый, улегся рядом.
Инга прижалась крепче, покрутилась, укладываясь плотнее, просовывая ногу между его ног — худых и сильных. Закрывая глаза, подумала, с тайной усмешкой над ним и над собой тоже, вот, новенькое, Михайлова, он мужчина, не мальчик, он хочет быть главным, над тобой, упрямый черт, Сережа Горчик. И то, что их любовь состоит не только из прошлого, принесло ей ощущение счастья. Мы — есть, подумала дальше, затихая и слушая, как дышит и легко целует ей шею под стрижеными прядями черных волос, мы не только были, мы есть. И как же я его люблю-люблю.
— Что?
— Я люблю тебя. Такого вот.
— Я люблю тебя, ляля моя.
— Еще скажи.
— Моя золотая кукла. Моя быстрая ленивая цаца, темная моя сладкая девочка, моя… Не плачь, Инга.
— Я не… ты только не денься никуда, ладно?
Он молчал, и она резко испуганно повернулась, отталкивая, чтоб увидеть лицо.
— Кивни. Скажи! Серый! Что? У тебя другое есть, я не знаю да?
— Ты моя быстрая. Я… я уже говорил тебе, помнишь? И вот…
Инга неуверенно засмеялась. Он лежал на боку, такой печальный, немного злой и растерянный, не открывал глаз, упрямо сводя светлые брови. Такой прекрасный. Совсем мальчишка.
— И все? Дурак ты, Горчик.
— Ну… да…
— Так не денешься? — уточнила.
Сережа открыл глаза. Кивнул. И помотал головой.
Потом они целовались, смеясь, и это было совсем хорошо. Так хорошо, что когда вышли вместе, уже одетые, и услышали за проволоками мерный вальяжный шум автомобиля, у Инги заныло сердце. Вот, Михайлова, подумала мрачно, а машина уже встала у низких ворот, нестерпимо сверкая импортным перламутром, мягко хлопая дверцами, выпуская из себя незнакомых людей, вот, досмеялась от счастья. Опять кто-то по нашу голову, с вестями.
По
Дама повернула голову с тщательной стрижкой, коснулась обтянутой белоснежной тканью груди безукоризненным маникюром. Шагнула ближе, блеснув тонкими ремешками модельных сандалий. Сказала с сильным акцентом:
— Извините, Гордей. Гордей?
Закричала, не дожидаясь ответа:
— Гордей!
И пробежала мимо, омахивая Ингу и Горчика изысканным дорогим ароматом. Те повернулись вслед.
Из калитки шел навстречу даме Гордей, волоча на локте мокрые снасти. Высокий, жилистый, с растрепанной от морской воды головой. В своих ветхих трусах, с линялыми маками по синему ситцу.
— Гордей… — дама встала перед ним, запрокидывая аккуратную голову.
— Ну… чего ж, — раздумчиво ответил старик, бросая сеть на сухую траву, — здрастуй, да. Таня.
Ухоженная женщина Таня вдруг заплакала, бросая дорогие очки, прямо на мокрую сеть. И обхватив старика, прижалась, вставая на цыпочки. Он опустил голову, приподнял ее за талию, и поцеловал в губы. Поставил снова.
— Тебе может чаю? Или воды там?
— Да-да. Чаю. И воды. А бычки есть? Жареные бычки, помнишь, Гордей, мы ели?
Шла рядом, смотрела снизу, как смотрит на хозяина Кузька, и Инге, когда прошли мимо, почти сталкивая их на сухие грядки, показалось, был бы хвост, била бы сейчас Гордея по мощному бедру, облепленному трусами.
Старик усадил гостью за дощатый стол. Оглянулся на шофера, что подпирал бок блестящего авто. Она махнула маникюром, вытирая слезы.
— Это Арно, он там побудет. Я ненадолго.
— С мужем штоль? Сюда.
— Кристоф? Он в Массандре, я вот на три дня приехала, к Лидочке, Гордей, я не хотела, к тебе.
— Угу, — согласился Гордей и подвинул к ней кружку с водой, а потом поднял голову, позвал недовольно:
— Вы там чего? Вот, знакомьтеся. Таня. На три дня. Дочку повидать. Уйдет сейчас.
— Фу, Гордей, — Таня обеими руками взяла мятую кружку и выглотала воду, торопясь и говоря внутрь в пустую глубину, — ты как всегда. Ну не меняешься, ни на грамм. Как был старый черт Косолыгин. Остался. Уф.
Кружка стукнула об стол.
— Бычки, — сказал старик, двигая к ней тарелку с горкой жареной рыбы.
Таня взяла, обкусывая хрустящий хвостик. Держа пальцами, засмеялась.
— Помнишь, я сначала всем рыбам обкусаю, самое вкусное. Ты ругался. Говорил, сама теперь и ешь.