Инга. Мир

Блонди Елена

— Хорошо…

Вива смотрела перед собой, по проливу медленно, но на самом деле быстро шли танкеры и сухогрузы, отсюда небольшие, но видно было — дивные своими размерами, — гудели мерно работающими двигателями. Слева тянулись тонкими веточками пирсы старого рыбколхоза и над усталыми промысловыми суденышками вились горластые чайки. А справа солнце золотило воду до самого города, что лежал на округлом побережье бухты. Казалось, полмира были перед глазами, а другая половина крепко прицеплена к полотну золотой воды, что утекает через пролив и Черное море дальше и дальше, к

океанам.

«Какое хорошее место». Вива думала это каждый раз, глядя. И мысль эта держала ее, делая сильной. Учила выбирать направление. И справляться с ухабами и поворотами жизненного пути.

Вот золото морской воды. Вот корабли, и вот чайки. Старые камни, укрытые подсохшей от зноя травой. Ступени вниз, к улицам поселка, что сам, как трава, врос в равелины и укрепления крепости. Мы все — трава среди камней.

— Ипомея, — сказала Вива, глядя на другое, на изогнутые пересохшие стебли, усеянные сухими кувшинчиками бывших цветов, — она уже отцвела, и если ты там, в поселке, семена есть на любом, наверное, заборе.

— Да, — послушно ответила Инга, останавливаясь по щиколотку в воде, — ипомея. Еще?

— Ты знаешь, что еще. Оглянись, туда, где степь подходит к песку. Или подойди.

— Да.

Инга вышла из веселой прохлады, пошла поперек, горяча ноги раскаленным песком. Встала там, где из него уже торчала сизая морская осока с лезвиями высоких листьев. И оглядела царство трав, брошенное к босым ногам. Среди сочных кустиков морской горчицы, неровных кустов катрана, сиреневых веточек кермека, синих шариков мордовника, расстеленных плоско злых колючих звезд синеголовника, увидела и остановила взгляд на сухих, дугами выгнутых стеблях, усыпанных изящными коробочками с темным глазком тайного нутра каждая. Сказала медленно в трубку:

— Вижу. Да. Я поняла, о чем ты.

— Ты справишься, детка? — заботливо спросила Вива, — или мне приехать и всех вас там напугать воспоминаниями о золотых временах?

— Ба, перестань. Мне надо подумать, как следует. Это же очень серьезно.

— Потому и спросила. Если мало, толку не будет. А много — наделаешь бед. Да что я, ты уже совсем большая девочка. И ученая. Как раз этому.

— Я буду звонить, если засомневаюсь, хорошо? Спасибо тебе. Целую. Санычу сто приветов.

— Тебе от него тоже. Инга?

— Да? — она переступила нагретыми ступнями, зарывая их в песок, чтоб не обжечь. Под ложечкой засосало — Вива спросит, про Сережу. А все так скрутилось, и думать надо сейчас о другом, сосредоточиться…

— Девочка Олеги. Она красивая? Очень?

Инга от неожиданности засмеялась. В голосе Вивы слышалась недоверчивая настороженность.

— Ба. Ты ревнуешь своего ослепительного Оума! К девчонкам!

— Вовсе нет. К одной только. Вон какая у вас там троянская война и все из-за этой прекрасной Елены.

— Эноны!

— Что?

— Вива, я тебе потом-потом все расскажу. Да, она очень красивая, но главное в ней совсем другое. Ты не переживай, и не грусти. Оум тебя любит.

— Да, — успокоилась Вива, — конечно, я не сомневалась. Ну, немножко только. Скорее там побеждайте всех. И мы вас ждем.

— Ба! —

вспомнила Инга самое важное, — варенье! Из синих слив. Мы не все съели? Нужно, чтоб была банка, обязательно, но чтоб оно синее-синее, почти черное.

— Достойное задание, — Вива усмехнулась и попрощалась.

Медленно пошла вниз, придерживая тонкой рукой цветной легкий подол. Ее девочка правильно все поняла, и волнуется зря, она справится. Настало время после мужских войн для войны женской. Пусть все сложится, пока мы тут их ждем.

Под стеной ее ждал Саныч, разводя руки, чтоб поймать. И Вива с досадой улыбнулась, спрыгивая с невысокой корявой ступенечки.

— Саша, ну ты как со старушкой, перестань.

— А нога болела, Вика, — сурово напомнил Саныч, — и сколько мне ждать через ваши секреты, ты обещала посмотреть, хороший ли цвет.

Они прошли к тупичку возле железных ворот дома, где к забору приткнулся облупленный жигуль-девятка.

— Кажется, она была когда-то зеленой? — раздумчиво предположила Вива, трогая пыльный багажник.

— Как была? — обиделся Саныч, — она и есть, аквамарин называется.

— Значит, сперва вымой свою красавицу, а после уже поглядим, — решила Вива, — а я пока отдохну, набегалась по верхам, как девчонка.

За сто километров от новой игрушки Саныча Инга вернулась к дому, и села рядом с Сережей, напротив Гордея, привычно кинувшего корявые лапы на серую выскобленную столешницу. Переводила глаза с его старых рук на внимательное, строгое лицо своего мужчины. И вдруг поняла. Тихо мысленно засмеялась. Там, на диком безлюдном пляже, что остался в прошлом, есть стела, на которой — большой Иван и его жена Лика, поющая чудесные мелодии. И вот сидит и смотрит, на руки старика, положенные на стол. Когда-нибудь, он нарисует и тебя, Михайлова, тыщу раз. Но сейчас видит только эти руки.

И то, что она прочитала в нем это, сделало ее вдруг счастливой, несмотря на все страхи и переживания. Он больше, чем просто любимый, ее красивый худой мужчина с крепкими плечами и таким, как у мальчишки, впалым животом. Ничего не растерял, сберег, и, наверное, оно еще выросло, конечно, выросло, ведь она видела фотографии. Какое счастье.

— Нам пора, — сказал Горчик, — автобус скоро.

— Сидите, — велел старик, не двигаясь, — будет вам транспорт.

Поднял коричневое, иссеченное сухими морщинами лицо к шиферной крыше. Там, над чердачком, торчал тонкий короткий флагшток и на нем, а не было раньше, трепыхался порванный с краю цветной лоскут линялого старого ситца.

Сережа пристально смотрел на старое лицо. Переводил взгляд на широкие плечи, вольно опущенные, на локти и узловатые пальцы. Прикрыл глаза и снова открыл их, глядя и запоминая.

На крыльце стояли уже сложенные рюкзаки.

— Гордей, — сказала Инга, — ты приедешь к нам? В гости. Мы как без тебя, а Гордей?

— Чего ж без меня. Я тут. Всегда. Сами вот и вертайтесь. У меня тута свои, квартирантов не бывает.

— Я думала, ты к нам. Мы тебе покажем город. И степь. Пролив еще. Саныч купил старую машину, на ходу, везде покатает.