Инга. Мир

Блонди Елена

Так и не поняв, пошел дальше. Нахмурился, оглядываясь в темноту, откуда вдруг заплакал кто-то тонким, захлебывающимся голоском. И вдруг захихикал. Леха резко остановился, пугаясь тому, что сердце в груди вдруг выросло, заворочалось, выталкиваясь в горло. Подумал невнятно, пиво, забыл там. И воду выпил. Всю. А глотка вот. Сох-нет…

Стоял, качаясь и не умея понять, что происходит внутри. Странные звуки исчезли, будто приснились. Страх покрутился и спрятался, а сердце, поворочавшись, снова сжалось и улеглось, там, где

ему надо, как обычно.

— Хы, — сказал Леха. Вытягивая руку, погрозил темноте пальцем, — хых, а то!

Пошел дальше, уже увереннее, жадно вдыхая ночной чистый воздух и уговаривая себя, что не слышит тонкого ноющего звука, который ввинчивался в уши. У костерка, перекрывая его, прошла фигура. И он встал, пристально глядя. Одна. Баба. Длинная, в балахоне.

Через тонкую ткань светило красное пламя, показывая ноги и бедра. Фигура обошла костерок, складываясь, стала маленькой, показала над пламенем далекое лицо.

«Села», объяснил себе Леха, «одна, села». И засмеялся, проталкивая смех через пересохшее горло.

Это она. Полоумная телка Абрека. Одна, как обычно. Выбежала наверх, запалила костер, сидит, мечтает. Удачно. Он в темноте, она его не видит. Еще. Ну…

Тихо шагая, нашарил в нагрудном кармане плоскую стеклянную фляжку, теплую от его тела.

Есть чем угостить девочку Ню. Взял. Самому нельзя, сильно хочется пить. Горло сушит. А ей — угостит, чо. Не жалко. Ей и вез.

Обходил костерок по дуге, чтоб не лезть сразу к лицу, чтоб тихо подойти сбоку, в темноте, поближе. Если заорет, он успеет раньше, чем эти дебилы снизу набегут. Одна. Вот удача-то.

И застыл, не додумав, когда Нюха повернулась к нему, освещенная костром с одной стороны, а другая сразу пропала в темноте. Сказала негромко:

— Водка есть?

Он засмеялся, вытаскивая из кармана фляжку. Подходил, а лицо поднималось к нему, тихое, с блестящими широкими глазами.

— А хочешь, да? Ты одна тут?

— Тебя жду.

И он кивнул, усаживаясь рядом, так, чтоб видеть ее и костер, и то, что за ним. Конечно. Она вышла и ждет его, конечно. Так правильно. Потому что тогда, он ее брал-брал, и не добрал, хорошо, она не помнит.

— Зато я помню, — сказал поучительно, помахивая перед ней сверкнувшей бутылкой.

— Да, — согласилась она, протягивая руку. Улыбнулась, сверкнув зубами в красном свете костра. Прозрачное платье натянулось, показывая грудь.

— Танцуй! — Леха спрятал подарок за спину. Ему вдруг стало совсем весело.

— Да, — снова сказала девочка. И встала, подхватывая подол, потащила его вверх, обнажая колени, бедра, грудь. Кинула в сторону, и огонь осветил долгую фигуру, бросая на кожу розовые блики.

Леха сидел, поднимая лицо так, как недавно делала она. А Нюха медленно танцевала, делая что-то странное телом, руками, оказываясь совсем рядом и вдруг поодаль, а после укладывая голову на его плечо, и прижимаясь

грудью к кожаной спине. Он поворачивался — поймать, а она уже скользила перед глазами, плавно усаживаясь, протягивала руку, подкатывая к себе темную бутылку, отвинчивала крышку, прикладывая горлышко ко рту. Вытирая губы, протянула ему над костром.

— Пей.

Он принял, понюхал горлышко. Вода. Ноющий звук пришел из темноты, снова ввинтился в голову, мешая думать. Леха выглотал остатки и кинул бутылку. Встал, качаясь.

— Щас. Поссать мне.

Дергая пальцами, расстегнул ширинку и помочился, в отсветы костра на сухую траву. Голая Нюха сидела, уложив подбородок на колено, волосы закрывали плечи и локти.

— Ну? — сказал Леха, — пошли, что ли?

— С тобой?

Он встал так, чтоб она не смогла рвануться к тропинке, напряг руки — поймать, если что. Но ведь плясала тут. Голая, ему. Пойдет сама.

— Водка, — напомнил ей.

— Да, — прошелестела Нюха, поднимаясь и убирая с плеч волосы, закидывая их за спину, — водка, конечно. И ты.

— Я! — согласился Леха, и замолчал. Обнаженная фигура поднималась и поднималась, упираясь макушкой в звездное небо. Гнулась, как светлая змея, вставшая на хвост. И вдруг, оттуда, из высоты, кинула к его лицу свое, с большими блестящими глазами.

Его вдруг затошнило, и сердце снова увеличилось, а вместо нытья в ушах зазвучал низкий, выворачивающий нутро бас, гудел и гудел, без перерыва. И вдруг, когда перед самым лицом раскрылись блестящие красные губы, показывая длинный язык и частокол зубов, звук лопнул отрывистым:

— Убб…

Он откинулся назад, валясь на корточки и почти падая, закрылся рукой, стукнув себя по лицу забытой бутылкой.

— Ты? Чего ты?

— Я тут, — проговорила страшная глотка, мелькая языком, — пойдем, пой-демм же.

Потом у него отвалилась голова. Покатилась в траву, и он долго шарил руками, разыскивая и прилепляя на место. Прилепив, заплакал, жалуясь. И уже бредя, крепко взятый за руку, взмахивал другой, прижимал ее к груди, боясь, что сердце все же выберется наружу. В ушах бумкало, отмечая шаги, и звук был толстым и злым, набивался в уши, складывался там, трамбуясь.

— Я, — пожаловался он, съезжая непослушными ногами по тропе, падая на задницу и с трудом вставая, — я-а-а…

— Да, — шелестела Нюха, и наконец, встала на песок, отпуская его.

— Иди, — сказал веселый и злой женский голос. Вторя ему, в голову кинулись другие голоса:

— Иди. Иди… И-ди…

У Лехи тряслись руки, пальцы сами собой растопыривались и скрючивались, желудок вращался, меняясь местами с сердцем и когда, подкатывал к горлу, ему вдруг становилось ужасно весело. А потом, когда уползал обратно, — невыносимо страшно. Голова отваливалась, еле держась на шее, и ее приходилось подпирать рукой, а она так устала.