Инга. Мир

Блонди Елена

— Васечка, дальше давай.

Она быстро посмотрела на полосу прибоя, где из воды выходил Сережа. Он ее перед советом отвел в сторону, спросил, нужен ли. И она виновато покачала головой.

— Серый, это наше с Вивой дело. Я хочу без вас, ладно? Без Олеги, и без тебя. Вы просто рядом будьте, ну на всякий случай.

Он кивнул.

— Женская значит, война у вас.

— Горчик, дай мне вас оберечь. Пожалуйста.

Он кивнул, совершенно серьезно, без ухмылок и умиления.

— Я за ракушками. Говори, если что надо будет.

И ушел. Поодаль заходил в воду, складывался, аккуратно ныряя, показывал задницу в плавках, после — сомкнутые ступни. Выходил, встряхивая мокрой головой. Изгибаясь под тяжестью растопыренной сетки, садился

на корточки, высыпая добычу. Блестел под солнцем коричневыми плечами.

Инга сердито отвернулась, боясь, детишки увидят, как она провожает его глазами и запинается, рассказывая.

— Моцик он в яме сныкал, за шиповником, — выжидательно продолжил Васечка, и замолчал.

— Я слушаю, — поспешно отозвалась Инга.

— Там тень. И еще там родник, не тот, что в долину сбегает, а мелкий совсем, сочится. Думаю, его сегодня комары пожрали знатно. Но зато там нежарко ж выходит.

— Выходит, — задумчиво согласилась Инга. Хлопнула себя руками по коленям.

— Мальчики. Мне нужно, чтоб вы наверху вот что сделали…

Серега ухватил сетку за оба края, сжал кулаками покрепче и, окунув полную черных ракушек гремящую колбасу в мелкую воду, потряс, возя по песку. Ракушки послушно гремели, обтирая с себя веточки водорослей и мелкие морские желуди. Когда руки устали, поднялся, с удовлетворением осматривая черный глянец раковин. И повернулся, снова издалека увидеть Ингу. В желтом, уже плавно идущем на убыль свете она была яркой, как бережно раскрашенная терракотовая статуэтка. Сидела во главе кружка внимающих детишек, вполне уже взрослых, вообще-то, и что-то показывая руками, говорила. Замолкала, слушая. Поправляла густые волосы. Вот повернулась, так знакомо, так сладко изгибая спину, подняла лицо к этому, длинному, как верста, парню в военной панаме. И тот заторопился, размахивая руками-граблями. Горчик опустил руки, пристально глядя, как парень сверху смотрит на тяжелую женскую грудь, охваченную по смуглому черным трикотажем. И вздрогнул от вкрадчивого голоса рядом.

— Вам помочь? Сережа…

Интонации очень напомнили ему недавнюю, этого лета Лерочку-королевочку, хотя голос был не ее. Горчик присел, старательно расправляя сетку с ракушками.

— Угу. Костер там пошевели, я принесу сейчас.

— Я помогу, — угрожающе пропела сирена, трогая его плечо и качая перед носом загорелой обнаженной грудью.

Горчик затравленно посмотрел на суровую Ингу. Та поспешно отвернулась и снова стала слушать речи вьюноша в панамке. Очень внимательно.

— Я сам, — рыкнул Горчик и девушка, надув губу, ушла шевелить костер.

Он выдохнул, оставляя в покое сетку. Поднялся и пошел, независимо задирая подбородок, уселся рядом с Димкой и стал слушать, сверля глазами Панамку. Тот смешался и сел, умолкнув.

Но тут сверху раздались крики. И Димка, вскакивая, обрадовался:

— Явились. И орут, правильно орут, вы ж так сказали, Инга Михална, чтоб слышал, да?

22

— Степь, — сказал им тогда преподаватель Виктор Димитриевич и наклонил голову, слушая слово, — степь. Одно из слов, что звучит одинаково в самых разных языках. Потому что травы — это кожа земли, ее шкура, и растут они там, где не могут вырасти деревья, они — везде. Практически. Даже после катастроф первыми на выжженных землях появятся травы. И мы с вами знаем, в них есть все. Да и всегда знали. Знание это уходит, становится неявным, затмевается техногенными открытиями. Но не исчезает и нужно просто снова прислушаться и присмотреться, заново открывая его и поражаясь силе.

Инга сидела и слушала. Как хорошо, что Вива настояла, и она все же поступила на заочный, не в Москве, а поехала в Харьков, куда шел быстрый прямой поезд — можно было не волноваться, что Олега там с Вивой надолго остаются без нее. Ночь в плацкарте, и утром все еще по-южному болтливый шумный город, в котором в то странное время поспешно открывались отдельные филиалы

вузов, а после, выпустив два-три потока специалистов, закрывались, или переезжали, или меняли название. Оставляя студентам дипломы и то, что за ними. За дипломом Инги лежала огромная степь, полная через край волшебного древнего знания. И слушая, записывая, сидя в библиотеках, а позже, зарываясь во всемирную паутину, она не уставала поражаться огромности, да что там — внутренней бесконечности живого, которое вот оно — рядом. Три года, что провела она в аудиториях, арендованных филиалом института фармакологии, оказались очень малым временем, слишком малым, чтобы узнать даже небольшую часть, но они научили ее правильному подходу, умению не просто сваливать в кучу новые знания, а складывать их в цельную картину. Наверное, за тем и поехала, думала после, радуясь собственной жадности, той, что не давала все бросить и забыть, оставив лишь кудряво выписанные строчки в полученном дипломе. Она была в ней с самого детства, в своей степи, полной трав. И ступила в нее же, понимая, что начала знаний распахивают перед ней бесконечность. Думала об этом. Улыбалась и не спорила с людьми, что видели вокруг лишь траву или только небо, и защищали неведение, поэтизируя. Но сама для себя не умела просто шевелить пальцами, в попытках рассказать, и шла, узнавая еще и еще, будто осторожно ступала босыми ногами, трогая бережной рукой листья, ветки и стебли. Которые становились каждая — книгой, с шелестящими страницами. Для одной травы — открыта первая, для другой — несколько уже перевернуты и прочитаны. И ни для одной невозможно закрыть ее книгу, увидев конец. А не было его.

Была еще одна часть знания внутри большого. В тяжелых справочниках узнавала на глянцевых иллюстрациях или фотографиях знакомые с детства цветы и травки, и, тягостно беспокоясь за Олежку, который где-то там носится по степи над крепостными развалинами, с такими же пацанами, читала и выписывала в тетрадь: «все части растения смертельно ядовиты», или «семена в период полного созревания становятся опасными и могут вызвать…», или «млечный сок, в малых дозах излечивающий болезни глаз, при неверной дозировке приводит…»

Позже, гуляя с Вивой и разглядывая то самое, что вызывает, приводит, становится из обычного вдруг смертельно опасным, спрашивала удивленно:

— Да как мы еще живы-то, ба? Чем больше узнаю, тем огромнее количество опасностей, буквально, вот!

И показывала рукой на изогнутые мохнатые стебли белены, несущие на себе рядочки белых с черными жилками цветков, на торжествующий куст испанского дрока под старой стеной, на яркие листья прекрасного дурмана с сидящими на них охотниками-богомолами…

— Все неизвестное для человека на всякий случай — волчья ягода, — смеялась Вива, — ты это замечала? Вот и растет рядом с нами дереза или жимолость, осыпаются вкусные ягоды, для большинства они — волчьи, так, на всякий случай.

— Ну, да. Это я понимаю, сама так верила в детстве. Но взрослые, ба. Если вокруг полно ядов, буквально руку протяни. И если так много зла, как любят о том причитать… ведь есть люди, знающие, как близко возможная смерть, и как легко убить.

Вива наклонялась, срывала тонкий стебель молочая с коронкой зеленовато-желтых мелких цветков.

— Знание приносит ответственность. Так чаще, чем наоборот. Ну и приятно думать, мы все же люди, а не безумные дьяволы, иначе давно бы друг друга перетравили. Так?

— Наверное…

Наверное. Ингу успокаивала внешняя Вивина безмятежность, ведь ее Вива всю жизнь провела с травами, правда, больше ее интересовали те, что цветут. Но все равно некоторые свои тетради казались Инге живым и угрожающими, будто там, под обычной обложкой наливались тайными соками тайные знания, зрели по мере того, как заполнялись страницы. Потому всегда были спрятаны далеко, от чужого глаза. Да и сама Инга редко их перечитывала, поняв, чем опаснее знание, тем сильнее оно врезается в память, и уже никуда не уходит, содержится в ней самой.