Инга
Шрифт:
— Грозишь, что ли? — он усмехнулся.
Инга с отчаянием сказала:
— Да что ж ты такой дурак, Ром? Убью. Чтоб не он. Ясно?
Ромалэ повесил голову, соображая. Очень хотелось переспросить, мол, подожди, в смысле, так, что ли, сильно любишь, и он тебя, что ли, так?.. Но после ее слов о дураке воздержался, решив обдумать. Мысли ворочались медленно. Да еще с утра этот с Олькой скандал. Ну и трахнул ее, буквально ж вот, полдня назад. Ему эту Михайлову и не хочется как бабу. Сейчас не хочется. Чего ж хочется-то? Спросить? Так спрашивает. И она отвечает. И все почему-то в кашу превращается.
Его
Ему вдруг стало неуютно. Сейчас он сделает с ней, что привык. Что делал часто, со многими, когда брыкались, задирая свои девичьи носики. И все они или таскались потом за ним следом, упрашивая трахнуть еще и еще, ах-ах Ромчик. Или тихонько шифровались, наврав там чего своим ебарькам. А потом думали о Ромчике, когда лежали под ними. Ему нравилось думать, что так и есть — лежат под мужиками и мечтают о Ромчике.
Стоп, одернул себя. Ты о другом хотел. О неприятном. Заломай щас ее, эту черную телку, с глазами. И двое будут готовы тебя убить. И сесть. Или отравится она еще. Ну, со скалы прыгнет, башку разобьет себе, идиотка. То уже неважно, ведь Рома тогда уже не будет. И главное — не врет же, сидит и не врет, кивает — я убью. Чтоб спасти своего Горчу от тюряги.
Не врет. В висках стукнуло. И еще раз. Не. Врет. Не…
— Я тебя не трону. Помирать не хочу. Видишь, я честно. Ну, и базары уже чего базарить. Чо спрашивать: а правда, Инга, ты его так сильно любишь? Выходит, ответила уже.
— Да. Извини.
Его снова передернуло. Еще протрезвев, понял, почему извиняется. Прости, Ромалэ, что будешь лежать в морге. Нельзя было по-другому.
— Черт. Ладно. Налить?
— Нет.
Он поднялся. Пройдя мимо, распахнул двери спальни, мрачно глядя, как девочка встает, проскальзывая мимо в прихожую. Прижимает локти к бокам, чтоб не дотронуться до него.
Щелкнул замок. В тесноте он открыл двери, прижал их собой, и она протиснулась, ставя на порожек босую ногу.
— Подожди. Слушай, — он помолчал. И, сам себе удивляясь, попросил:
— А можно, ты меня поцелуешь? Сама. Один раз только. За один раз Горча ж не убьет меня?
— Ром, ну это же все равно будет не так, — ее голос был тусклым и усталым.
— А не важно. Это другое совсем, ну… — он замялся, не зная, как объяснить, чтоб покороче и правильно, но сдался, и выдавил из себя, — пожалуйста.
Она снова встала на половичок, спотыкаясь о сброшенные босоножки. Подумала, я сумею все объяснить Серому, я просто скажу ему правду. Как всегда. Вытянулась и поцеловала Рома в губы, не очень крепко, отводя его руку со своей талии.
— Все? — спросила, отступая.
— Д-да.
Присев, схватила босоножки, и выскочила, шлепая босыми ногами. Не оглядываясь, вышла на яркий, чуть желтеющий солнечный свет. Чуть покачиваясь, прошла мимо любопытных бабок, встала на углу, ничего вокруг не видя, и, держась за ветки кустарника, обулась.
— Инга! — Ром шел от дома, помахивая ее
Сунул в руку.
Она кивнула и ушла, цепляясь подолом за колючие ветки и дергая его свободной рукой.
Ромалэ сунул руки в карманы брюк, посвистел задумчиво, провожая глазами синее платье с летящим широким подолом. И поворачиваясь, наткнулся на пристальный взгляд.
За рулем грузовичка, белого, с синей надписью «Молоко» по круглому боку, выставив мосластый локоть, сидел Мишка Перечник.
Видел, понял Ром, как мы тут с ней досвиданькались. Еще что-то ворочала голова, не успевая додумать, а тело уже выполнило ряд привычных пацанских жестов. Ромалэ махнул Перцу подбородком, указывая вслед девочке, осклабился и, не вынимая рук из карманов, по-обезьяньи дернул бедрами вдогонку синей фигуре с темной гривкой волос. Раз и еще раз. Показывая, а вот я ее сейчас прямо. И проводил…
Перец криво улыбнулся. Машина дернулась, солидно порыкивая, и поехала, мелькая за стволами деревьев.
На остатках хмеля Ромалэ пытался сообразить, ну и чего случилось-то. И успокоил себя — да нихрена не случилось. Горча в бегах. Перец свой пацан, болтать не станет, чего видел — не видел. Да и малая, все равно своему Ромео правду скажет. Хм. Правда, оказывается, иногда, типа лучшая страховка. Главное, чтоб не трепали, — просто так отпустил, как импотент какой.
Пошел обратно, некстати вспоминая узкие глаза Горчика и его нехорошо внимательный пристальный взгляд. Вроде сопля соплей пацан, а поднялся сам, жилистый и упорный. Такие — они самые опасные. Когда им башню рвет.
32
Инге снилась Керчь. Тот мягкий день в сентябре, когда приехала в первый раз, и они вместе гуляли, поднялись по старой лестнице на самую верхушку Митридатского холма и Сережа показывал ей места, откуда недавно ушли.
— Видишь, столбы с прожекторами? Стадион. Автовокзал рядом, куда ты приехала. А это, с деревьями, Лента, мы там мороженое купили. На море поедем по этому шоссе, за телецентром еще пара остановок. И вниз. Тебе понравится там. Парк, старый такой, пацаны говорят, на склонах фазаны ходят. Прикинь, в городе, под домами прям — фазаны. А еще там песок классный, яркий, там видать железа много, я тебе покажу, из глины вываливаются окаменевшие ракушки древние, так они не просто в камне, а в кусках железной руды.
Инга смеялась, кивая. И все время поворачивалась — посмотреть на него. Волосы короткие, еще не отросли, торчат смешно вихрами. Но его тонкий нос с мелкими веснушками. Красивые губы. Тайно думала про себя — скорее бы уже на море, вместе купаться и лежать на песке. И после той ночи в Оленевке, когда спали вместе, и проснулись, чтоб не пропустить волшебное время, целовались… после той ночи и тут можно будет…
Ругала себя за жадные мысли. И ничего поделать с ними не могла.
Во сне Сережа первый пошел в воду, обернулся, ждал, а она медленно входила, прижимая к бокам покрытые пупырышками локти. И мягко обняв, нащупал на спине узел купальника, развязал, снимая через ее шею трикотажную петлю. А она, опуская голову, прижималась к нему грудью. Такое счастье.