Инга
Шрифт:
Сережа идет по проходу, оглядываясь. Одна в вагоне, да что за черт такой, бросает ее тут — одну, на этих лавках. И он говорит громко, чтоб перекричать лязги и проснувшийся квакающий динамик:
— Я еще тебя ж нарисую. Сто раз. Тыщу. Надоест еще, Михайлова. Я надоем.
— Нет.
Инга спит, и в еле зыблящемся рассвете видно — улыбается во сне. Потому что этого, что там случилось, уже никогда не будет, вместо нее, сидящей в вагоне, до крыши налитом горячим солнечным светом, будет другая Инга — в узкой комнате, где в старых бутылках
Четверг оказался самым прекрасным днем. Весь четверг Инга верила — он приедет, конечно, приедет. Потому можно петь, раскатывая коржи на домашний торт, и танцевать в комнате перед зеркалом, разглядывая себя, такую красивую, оказывается. А еще побежать на маленькую площадь, где сидят бабки с кошелками домашних яиц и горками свежего творога в полотняных салфетках. Огромный четверг — добрый и радостный. В нем хватило времени даже на задуманный поход к верхним полянам, откуда Инга принесла охапки полыни и цветов. А свежие простыни в пакете и пару фонариков она уже утащила в их с Сережей комнату, еще вечером во вторник.
Счастливая, легла спать. И проснулась на рассвете, вытирая мокрые от слез щеки. Села, закусывая дрожащую губу. А вдруг он не сможет? Он бы наверно, позвонил. Или передал что через Мишку. У Мишки есть телефон, у него отец инвалид и поставили давно, без очереди. Сережа позвонил бы и сказал, ты ей передай, все остается в силе, понял, Перец? Но Мишка молчит, два раза она его видела и он, глянув издалека быстро, отворачивался.
Через открытое окно было слышно, как на веранде тихо разговаривают Вива и Саныч.
Инга повалилась на живот, суя руки под подушку. День рождения. Надо выходить и улыбаться, слушать поздравления, подставлять Санычу щеку. Потом Вива побежит на работу, а Инга отпросилась. Ну и глупая, надо было до шести вечера пахать там, готовя склоны к посадкам. Теперь как дожить до ночи?
— Удивляюсь я вам, — говорил вполголоса Саныч, звякая ложечкой в кружке, — то ваши, конечно, дела, Вика. Я ж не говорю, что плохо. Просто вот, совсем не так. Не как у всех.
Инга подняла голову с подушки. Спрыгнула с кровати и ушла к узкому оконцу, что выходило на угол дома, почти на веранду. Села на стул и стала слушать, положив руки на подоконник, и на них голову.
— А мы и не такие, как все, Саша, — легко отозвалась Вива, — подумай сам. Любая девчонка больше свободы имеет, чем моя Инга. Потому что наврет и глазом не моргнет. Скажет, ой, ба, я у подружки переночую. Так?
— Ну… так.
— И таких «ой» у них сто штук лет с пятнадцати бывает. Я сама врала вдохновенно, когда школу прогуливала, бежала вместо уроков к Зойкиному отцу. Да не супь брови, то было уж почти сорок лет тому.
— Сорок. Сказала тоже.
— Ладно, поменьше. И Зойка мне врала, когда на свиданки бегала. А эта бедная, ей как жить? Что ни сделает, все я про нее знаю. Потому, когда молчит, я уж не спрашиваю. Пусть будет у девочки такая же жизнь, как у прочих девчонок.
— Ну… оно б может лучше, чтоб другая, — Саныч вздохнул и шумно отпил чаю, стукнул кружкой о стол.
Инга
— Да и так другая. Еще подумай. Знаю я все равно больше, чем прочие мамки-бабки. И могу хоть чего посоветовать. Другое дело, ей мои советы как мертвому припарки, но мало ли, хоть что в голове застрянет.
— А вот у морских коньков, — провозгласил Саныч, — у них, между прочим, самец, ну отец, значит, мальков таскает в животе! А после они снова вылупляются.
— Очень грамотно, — согласилась Вива, — еще налить?
— Так с пирогом бы…
— Без именинницы нельзя.
Инга встала и ушла к зеркалу, расчесаться. Надо идти, подкрепить людей тортом, а то Вива уморит бедного Саныча душевными разговорами, а он ее — морскими рассказами.
Подумав, надела тонкое белое платье с ажурной вышивкой на груди и по широкому подолу. И, покусав губы, вышла, расправляя плечи. Ладно. Привет тебе, пятница. Сложись, пожалуйста, для меня хорошо. Нет, чудесно!
В тот вечер, когда заканчивался счастливый четверг Инги, Ромалэ сидел на террасе маленького ресторанчика в Оленевке. Вернее, в нескольких километрах от села, в туристической зоне рядом со скалами Атлеша.
Сидел один, скучно разглядывая утомленных солнцем и морскими купаниями туристов, что скоро, зевая, расползутся по своим трейлерам, машинам и палаткам. Вытянув длинные ноги под пластиковый стол, пил коктейль и размышлял, чем бы заняться. Выбор был невелик. Склеить какую веселую барышню и с ней заснуть после секса. А завтра начнется горячая тройка выходных, придется побегать, договариваясь с ныряльщиками, принимая ставки, да еще пару раз сгонять в лагерь к дайверам, получить комиссию за новых клиентов.
Через два стола, забитых шумными семейными компаниями, скучала девушка, потягивая через соломинку такой же, как у него напиток. Выставила загорелую ножку, оголив блестящее коричневое бедро, оперлась локотком о стол. И катая в губах соломинку, посматривает. Ждет.
Ром украдкой рассмотрел волосы, забранные небрежным узлом, обтягивающее платье на тонких лямочках. Шея голая, без цепок, и колец на пальцах нету. Плохой признак. Наверняка, чья-то дочка, сбежала из родительской палатки, романтики ищет. И что, валять ее по траве, утащив в степь? А после провожать и топтаться рядом с лагерем, пока она жмется — ой увидят-услышат. Да ну. Не мальчик уже.
Отворачиваясь от ждущего взгляда, ухмыльнулся, вспоминая, как клеил тут пьяных барышень для компании. Веселое время. Всю ночь баловались, после ехали к себе, на хату, что вместе снимали в Оленевке, спали полдня. Но опять же — не мальчик. Шустрить и рисковать до тридцати не будешь. Пора тебе, Ромалэ, заниматься чем-то серьезным. Выпросить, что ли, у бати бабла, да и себе открыть курсы дайверов? Вот и тут Горча пригодился бы. Не самому же целыми днями яйца в резине парить. Нанять инструкторов, из молодых ребяток, посадить на оклад. Снаряжение по дружбе сперва напрокат взять. А может вообще чисто прокат и открыть? Пригонять трейлер, и вот вам, братва, гидрухи, ласты, акваланги. Надо прикинуть, что там по бабкам.