Инга
Шрифт:
Она молчала. Ром покачал ее, все еще обнимая. Сверху нависало круглое лицо второго.
— Ну? Сядешь с нами, как умная девочка?
— Да, — хрипло ответила Инга.
Железные руки отпустили локти и она откачнулась. Коренастый снова гыгыкнул, расставляя лапы, чтоб поймать, если рванется. Но она, опершись рукой о постель, сидела, неудобно наклонясь.
Ром встал, поправляя белую футболку. Приказал:
— Киндер, сядь. Она девочка честная. Сказала, посидит с нами, значит, посидит. А познакомьтесь, кстати. Это Инга, с поселка Лесного.
— Ыгы, — представился Славик, отходя и валясь в кресло у окна. Ром поклонясь, подал руку.
— Прошу к столу, миледи.
Инга встала, следя, чтоб не качаться на ходу, пошла к другому креслу, из которого поднялся Ром, думая обрывочно, оно у окна стоит. Если взять бутылку, то можно… в стекло ее…
Но предусмотрительный Ромалэ обошел ее и, подняв кресло за спинку, перетащил от окна, отпихивая ногой табуретку.
— Вот тут, чтоб мы тебя видели. Любовались.
Она села, сложив на коленях руки. Глаза быстро двигались под полуопущенными ресницами. Две бутылки шампанского, тарелки с какой-то снедью. Вилок нет, ножика тоже.
Ром плюхнулся на табуретку, подцепил темную бутылку и, открутив проволочки, бахнул пробку в ладонь. Выпуская из горлышка дымок, налил в подставленный Киндером стакан. Тот, ухмыляясь, выпил сразу, в три глотка, давясь и шумно хлебая. Нахлопал открытую пачку сигарет и закурил, откидываясь и вытягивая толстые ноги в шортах. Ром подал Инге прохладный стакан. Взял свой.
— Чин-чин, кисанька?
И тоже выпил, медленно, но до дна. Инга отпила небольшой глоток. Поверх края стакана вдруг поняла, с темным испуганным отвращением — да они оба уже пьяны. Поставила стакан на колени, держа обеими руками. Думала тоскливо, если бы умела врать. Сейчас уболтала бы этого наглого козла. Сперва что им не нужен Киндер, да ну его, Ромчик. Потом постаралась бы Рома напоить вусмерть, слушая и поддакивая, глядя влюбленными глазами и подливая в стакан. И тогда уже — бутылкой.
Ром проглотил кусок колбасы и в ответ на ее взгляд спросил, с пьяной душевностью:
— За что ты меня так не любишь, Михайлова? Молчишь? Чтоб не врать, значит. Видно, сильно плохое про меня думаешь, да? Да?
— Да.
— А зря, — он снова налил себе и махнул пару глотков, заел лоскутом сыра.
— Да ты ешь, киса. И пей. Пока сидим, не трону. Пока будешь пить, не трону. Поняла?
Инга снова поднесла стакан ко рту. Шампанское было таким же, как покупали они с Сережей на полустанке. Мускатное, сладкое.
— Ты вспомни. Когда Пахота за жопу хватал, кто тебя отмазал? А?
— Ты отмазал, — Инга вдруг удивилась, вспоминая, — правда, Ром, ты отмазал. Спасибо тебе.
— Правда, что ли? — он удивленно уставился в темное пылающее лицо.
Она кивнула.
— Чего не ешь-то? Свежее все. Дорогое.
— Не могу.
— Понял, — он тоже поставил стакан на колени, покрутил его, разглядывая светло-розовую жидкость. И вдруг распорядился:
— Киндер. А ну вали отсюда.
— Чо? —
— Я сказал, на хуй пошел! — Ром встал, припечатывая стакан к столу. Рванул Киндера за майку на плече.
— Ты чо, Ромалэ? Да я. Да ладно, иду, чо!
Другой рукой Ром поднял Ингу, вцепился в нее и потащил в прихожую, толкая перед собой вяло бредущего Киндера. Поворачиваясь в тесной прихожей, открыл двери и вытолкнул того в коридор. Щелкнул замком. Потащил Ингу обратно. Та встала, выдергивая руку.
— Да что тебе нужно? Ты. Сволочь ты, чего ты хочешь? От меня?
Орала, наступая и тяжело дыша, поднимала голову, глядя снизу яростными глазами. Ром шагнул назад, споткнулся и захохотал, снова хватая ее руку.
— Во бля. Сцена. Она мне — сцену закатывает. Ахренеть. Ну ты, Михайлова, ваще. Ты экспонат какой-то. Ладно. Сядь на минуту. Я скажу.
— Ром, мне надо идти. Пусти меня. Пожалуйста. У тебя сто телок, Ром. Дай мне уже жить, а?
— Поговорим. И пойдешь.
Инга опешила. Быстро уточнила, напряженно глядя, как он покачивается, стараясь стоять прямо.
— Обещаешь? Мы поговорим просто?
— Ну да, — согласился Ромалэ, тоже глядя на нее с удивлением.
Она помедлила и кивнула. Прошла мимо него и села в кресло, нагретое Киндером. Посмотрела вопросительно.
— Ну, вот. Давай.
— Что? — не понял Ромалэ, — чего давать?
Прошел и упал в соседнее, вытягивая длинные ноги и на всякий случай держа на весу руку — схватить, если куда рванется.
— Говорить, — терпеливо пояснила Инга, — ты же сам сказал.
— Оййй, бля, — шепотом поразился Ром и схватился за голову, ероша темные волосы, — ты просто, ну я не могу. Как вроде тупая какая. Я ж соврал. Чисто набрехал тебе, чтоб села. Не драться чтоб с тобой там, в… в у двери.
— Ты же обещал!
Он подумал еще. Опустил руки и покачал лохматой головой.
— Не. Не понимаю я. Ладно. Тогда скажи. Вы что, с Горчей, вы чисто вот так, друг другу, только правду? И он тебе и ты ему?
— Да, — она опустила голову. Думать сейчас о Сером было тяжело.
— Ладно… А если я тебя щас тут вот. На этой койке? Тоже скажешь?
Она сглотнула и подняла на него умоляющие глаза. Кивнула.
— Если спросит. Да.
— Хорошая какая любовь! Он тебя любит, а ты ему опаньки, Серый, та я тут, с Ромчиком малехо повалялась. Ты уж знай. Так, да?
— Нет. Я правду скажу. Что ты меня заставил. А перед тем обманул.
Ром захохотал. Передразнил, заводясь от тягостного все еще непонимания.
— Правду! Заставил! Ну и что он, по-твоему, сделает тогда?
— Убьет. Он тебя убьет.
В комнате после тихих слов, сказанных с тяжелой страдальческой уверенностью, встала тишина, полная приглушенных уличных звуков. Ром, трезвея, смотрел, как она смотрит на него — с жалостью и горем. Вот выпрямила сгорбленную спину. Добавила:
— Только я убью тебя первая.