Институт
Шрифт:
Она делала уборку в комнате близняшек: снимала со стен постеры с диснеевскими принцами и принцессами и осторожно складывала их в картонную коробку. Кровати уже стояли голые, а постельное белье лежало в корзине вместе с грязным бельем из других комнат.
– Где Герда? – спросил Люк. Еще бы узнать, где Гарри и Грета, да и все остальные дети, погибшие в результате идиотских экспериментов здешних врачей. Может, в этом аду и крематорий есть? На каком-нибудь уровне F? Если да, то фильтры там, должно быть, стоят нехилые, иначе он бы давно учуял запах горящих детей.
– Не задавай мне вопросов – и я не стану тебе врать. Брысь отсюда, мальчик, займись своими делами. – Морин говорила
Люк заглянул в столовую, взял из миски яблоко и пачку «Раунд-апс» («КУРИ КАК ПАПА!») из торгового автомата. Сладкие сигареты напоминали о Калише – Люку стало грустно и в то же время немного теплее. Он выглянул на площадку. Там играло человек десять – прямо аншлаг по сравнению с той порой, когда поступил Люк. На мате рядом с батутом сидел Авери: свесив голову на грудь, он крепко спал. Неудивительно. Ночью мелкому несладко пришлось.
Кто-то хлопнул его по плечу – сильно, но не больно, по-дружески. Люк обернулся и увидел Стиви Уиппла, новенького.
– Чувак, ну и кошмар вчера в столовой был! Этот рыжий и девчонка…
– Да уж.
– А утром приходили типы в красных формах и утащили на Дальнюю половину ту Панкушку.
Люк ошарашенно уставился на Стиви:
– Хелен?
– Ну да, ее. Черт, что за фигня тут творится?! – Стиви уставился в окно на площадку. – Вот бы мне… не знаю, реактивные сапоги! Я бы мигом отсюда слинял.
– Реактивные сапоги и бомбу, – добавил Люк.
– А?
– Сперва взорвать эту дыру нахрен, а потом слинять.
Стиви задумался – его круглое лицо обмякло – и хохотнул.
– Точняк! Ну да, бомбануть их и слинять куда подальше на реактивных сапогах. Слушай, у тебя лишнего жетончика не найдется? Жрать вечно хочется, а яблоки я не очень люблю. Мне бы сейчас «Твикс». Или колечек луковых, «Фанианс»… Да, «Фанианс» – самое то!
С тех пор как Люк стал паинькой, жетоны у него водились всегда. Он дал три штуки Стиви и велел ни в чем себе не отказывать.
Вспоминая свое знакомство с Калишей – и думая как-то почтить ее память, – Люк уселся в коридоре рядом с машиной для льда и сунул в рот сладкую сигарету. Он доедал уже вторую, когда мимо прошла Морин с тележкой чистого постельного белья.
– Как спина? – спросил ее Люк.
– Хуже, чем раньше.
– Сочувствую. Это плохо.
– Таблетки пока помогают. – Она нагнулась и схватила себя за голени так, чтобы ее лицо оказалось рядом с лицом Люка.
Он зашептал:
– Мою подругу Калишу забрали. И Никки, и Джорджа. А сегодня вот Хелен. – Почти все его друзья ушли на Дальнюю половину. И кто у нас теперь главный институтский старожил? Люк Эллис, кто же еще!
– Знаю, – прошептала Морин в ответ. – Я была на Дальней половине. Нам больше нельзя тут разговаривать, Люк. Начальство заподозрит неладное.
Вроде бы в этом был смысл, однако Люк насторожился. Как Джо и Хадад, Морин постоянно общалась с детьми, подбадривала их и по возможности одаривала жетонами. К тому же разве Калиша не говорила, что на территории Института есть и другие «слепые» зоны, где прослушка не работает?
Морин встала, потянулась, уперев руки в поясницу, и нормальным голосом сказала:
– Так и будешь тут целый день торчать?
Люк затянулся сигаретой, висевшей у него на нижней губе, съел ее и тоже встал.
– Погоди-ка, вот. – Морин достала из кармана платья жетон. – Порадуй себя вкусненьким.
Люк поплелся к себе в комнату и растянулся на кровати. Потом свернулся в клубок и незаметно раскрыл тугой бумажный квадратик,
Люк, избавься от этой записки, как только ее прочтешь. Видно, Бог мне тебя послал, чтоб я могла искупить свои прежние Грехи. Я обратилась к Ли Финк из Б-на. Все, что ты говорил, – Правда, и с долгами все будет Хорошо. Вот со здоровьем не очень, оказалось, это то самое, чего я так боялась. НО моим накоплениям ничего не грозит, и долги «списали». Я нашла способ передать деньги Сыну, на Учебу. Он никогда не узнает, что деньги от меня, – так я решила. Очень тебе благодарна и обязана!! Люк, выбирайся отсюда. Скоро тебя переведут на Дальнюю половину. Ты розовый, и когда опыты прекратятся, считай, через 3 дня перевод. Мне надо кое-что тебе передать и сказать что-то Очень Важное, но не знаю как, говорить можно только возле машины для льда, а мы слишком часто там встречаемся. На себя мне плевать, но тебя лишать Единственного Шанса я не хочу. Мне очень совестно за все, что я натворила, глаза бы мои не видели этого Места. Я думала о своем ребенке, но это не Оправдание. Теперь уже слишком поздно. Зря мы с тобой говорили возле машины для льда, но пришлось рискнуть. УМОЛЯЮ, уничтожь эту записку и БУДЬ ОСТОРОЖЕН. Люк, про меня не думай, я все равно скоро умру, думай про себя. СПАСИБО ЗА ПОМОЩЬ. Морин А.
Выходит, Морин – доносчица. Она разговаривает с детьми по душам в «безопасных» местах, а потом передает их тайны Сигсби (или Стэкхаусу). Причем она скорее всего не единственная; два «добрых» смотрителя, Джо и Хадад, тоже наверняка стучат. В июне Люк возненавидел бы Морин, но сейчас был июль; Люк повзрослел.
Он пошел в туалет и, спуская штаны, незаметно бросил записку в унитаз – точно так же он в свое время поступил с запиской Калиши. Казалось, это было сто лет назад.
Днем Стиви Уиппл затеял на площадке игру в вышибалы. Почти все захотели играть, только Люк отказался. Вместо этого он подошел к шкафчику, взял шахматы (в память о Никки) и сыграл, по мнению некоторых, лучшую партию в истории спорта: Яков Эстрин против Ханса Берлинера, Копенгаген, 1965. Сорок два хода – классика! Люк ходил то белыми, то черными, то белыми, то черными, по памяти, а сам размышлял о записке Морин.
Да, это ужасно, что она стучит, но ее можно понять. Здесь еще есть люди с остатками совести, но Институт разрушает любые моральные принципы своих сотрудников – напрочь сбивает компас. Так что все они обречены. Морин, наверное, тоже. Сейчас значение имеет только одно: действительно ли она знает, как отсюда выбраться? Она должна каким-то образом передать ему эту информацию, не вызвав подозрений у миссис Сигсби и Стэкхауса (имя: Тревор). Еще один хороший вопрос: можно ли ей доверять? Вроде бы да. И не только потому, что Люк помог ей в трудной ситуации. Просто у записки Морин был слишком отчаянный тон – ее писала женщина, решившая поставить все фишки на красное. Да и был ли у него выбор?