Инсула
Шрифт:
Из спальни раздался голос Евлалии:
– Зураб! Они говорят, что ты должен присутствовать на собрании жильцов. Мне пойти с тобой?
Зураб положил бритву на край раковины, открыл дверь и сказал спокойным голосом:
– Конечно, дорогая. Пожалуйста не кричи. Ты знаешь, я не люблю.
– Извини. Хорошо. Больше не буду.
Зураб снова взялся за бритву.
Через полчаса он в официальном костюме стоял в гостиной перед женой – красивой молодой женщиной со славянскими чертами лица, в фиолетовом брючном костюме и босоножках (по причине лета) под цвет костюму.
Евлалия сказала
– Прости меня. Дурацкая привычка – кричать через всю комнату.
– Ничего. Но впредь все-таки следи за собой.
– Хорошо.
Атлетический дворецкий подбежал с чашкой в руке.
– Ваш эспрессо, господин Кипиани.
– Благодарю.
Кипиани отпил эспрессо, глядя поверх головы жены. Дворецкий вежливо отошел в сторону. Евлалия извиняющимся тоном сказала:
– Ничего, что я этот костюм надела? Искала подходящее платье, но у меня все больше вечерние. Да и икры толстоваты.
Кипиани ответил не улыбаясь:
– Не волнуйся. – Он еще раз отпил кофе. – На какое время назначено собрание?
– Э … сейчас, сейчас…
Она открыла сумочку. Властным тоном Кипиани произнес:
– Любимая.
– Да?
– Часы у меня у самого есть. Просто назови время.
– … На десять часов?
– Десять, – произнес задумчиво Кипиани. – Десять утра, воскресенье. Эти люди не ходят в церковь. – Он отпил кофе. – Весьма прогрессивно с их стороны.
– Одна пара, кажется, евреи? – сказала Евлалия робко.
– У евреев тоже есть храмы. Боюсь, что данная еврейская семья – еврейская только по названию, и еврейские ангелы в данный момент безутешно плачут.
Он кивнул дворецкому. Тот подошел и взял у хозяина чашку.
– Ну, что ж, пойдем? – предложил Зураб. – А то мы здесь уже четыре месяца живем, и никого не знаем, кроме хача, который покупку оформлял, да банкира этого хмурого. Как-то не по-соседски это.
Он подал руку Евлалии. Два мощных телохранителя расступились, давая шефу с женой пройти к двери. Первый сказал:
– Желаю приятно провести время на собрании, шеф.
– Да, шеф, – подтвердил второй.
Зураб остановился на мгновение, задумался. Сказал, обращаясь ко всем —
– Такая безобидная старая карга была, да? Чего это ее замочили? Странно.
Второй телохранитель согласился:
– Да, шеф. Ворчлива бывала, и не очень вежливая, но вполне безобидная старушенция.
Зураб строго на него посмотрел и заметил:
– Не думаю, что ты будешь очень вежлив, когда доживешь до ее возраста, друг мой. Ты не из моих людей? Ты из агентства?
– Да, господин Кипиани.
Первый охранник что-то сообразил, посмотрел по сторонам, кинулся вперед и распахнул перед четой Кипиани дверь.
Глава двенадцатая. Конференция
По задумке проектировщиков в обязанности конференц-зала Прозрачности входило поражать воображение. Огромный полированный стол в середине. «Молочница», кисти Йоганнеса Вермера, на стене.
Я. Вермеер. Молочница
Мраморный
Высокий потолок с изображением звездного неба – пультом дистанционного управления всякий мог задвинуть шторы и включить подсветку, и тогда звезды и планеты загорались на потолке, и двигались в соответствии с временем суток и временем года; планеты – во много раз увеличенные, для пущего эффекту, так, что видны, например, кольца Сатурна и каналы на Марсе. Пульт, правда, потеряли при въезде, а новый никто не заказывал, не возникала надобность: Цицерон был единственный обитатель, пользовавшийся время от времени конференц-залом, принимавший там клиентов (втирая им очки, говоря, что в «офисе» в данный момент лопнула труба или сгорела проводка, а на самом деле желая произвести впечатление – вот, мол, в каком доме я живу), и ему не нужны были звезды над головой, которые по его мнению только отвлекали бы олигархов от того, что он им внушал – достаточно размеров зала и работающего фонтана. Вермера, правда, приходилось завешивать – чтобы клиенты не подумали ненароком, что это репродукция. Не будешь же всякому клиенту с места в карьер объяснять, что, вот, мол, это оригинал, купили по случаю. Увеличительное стекло не давать ли в руки, чтобы подпись поизучал, сертификат не показывать ли? Подумают, что дешевый хвастун, нувориш. А он, Цицерон, вовсе не хвастун, и не дешевый. Он очень дорогой и знаменитый черножопый адвокат, не проигравший за десять лет ни одного дела.
Стоя у длинного окна, Рылеев и Федотова наблюдали, как Цицерон, Мими, Вадик, Светлана, Амелита и смуглый мальчик рассаживаются вокруг стола. Мими жевала резинку и посылала сообщения. Мальчик полностью поглощен был компьютерной игрой.
Дверь открылась, и вошли Кипиани, Зураб и Евлалия. Все кроме Мими и мальчика повернулись к ним. Зураб с легкой дружественной иронией произнес:
– Нет, пожалуйста, не нужно вставать.
Галантный, он отодвинул стул для Евлалии и подождал, пока она усядется. Она любезно ему кивнула, и он сел рядом с нею.
– Насколько я понял, – сказал великолепный Зураб Кипиани, – инцидент, имевший место сегодня утром … вызвал некоторое волнение … и оставил неприятные чувства. Моя супруга и я не были близко знакомы с бедной госпожой Дашковой, поскольку живем мы здесь лишь несколько месяцев, да и вообще мы люди, к публичности не склонные – это такой тип темперамента, не хорошо и не плохо, а просто так есть. Приношу от нас обоих соболезнования тем, кто дружил с погибшей. Мне сказали, что она была в некотором роде очень хороший человек. А что же у нас на повестке?
– Все одним мирром мазаны, – неодобрительным тоном сказала Светлана.
Кипиани удивился.
– Простите, не совсем понимаю вас … э … госпожа Либерман, не так ли? Что вы имеете в виду?
– Убийство, прикрытие убийства, – горько сказала Светлана. – Всё это из одной бочки.
– О Боже, – сказала Амелита.
Вадик положил руку Светлане на массивное плечо.
– Свет…
– Ах, оставь меня в покое! – потребовала раздраженная Светлана. – Тебе насрать на мои чувства, я всегда это знала. Всем на них насрать.