Инсула
Шрифт:
– Прелюбодеяние, – уточнил Рылеев.
Цицерон глянул на сидящую на диване Мими и сказал:
– Тише, не так громко.
– Да, – вмешалась Федотова, – но вот у Вадика, например, почти все обведены.
– Кроме Шестой, – вспомнил Рылеев. – «Не убий».
Цицерон невесело улыбнулся.
– Вадик не при чем.
– Как это?
– Его жена.
– Светлана? При чем тут Светлана?
– При всем. Без подмоги со стороны жены, вернее, ее отца, Вадик с его метаниями давно бы все родительские деньги
– Что с женой? – спросила Федотова.
Цицерон посмотрел на Рылеева, мол, на твое усмотрение, хочешь – расскажи.
– Светлана выросла среди … э … друганов, – сказал Рылеев. – Видела всякое. И сотворила себе план дальнейшей жизни на основе наблюдений. Поставила задачу – выйти замуж за человека, не имеющего отношения к роду деятельности ее отца. И этот человек непременно должен был быть еврей.
– Почему? – спросила Федотова.
– Такой стиль жизни есть у некоторых, – объяснил Цицерон. – Поляки называют это «жидовска подсирачка».
– Да нет, – Рылеев отмахнулся, и продолжал: – Скорее всего решила, что евреи во-первых, практичные, а во-вторых, жен своих не бьют.
– Разве? – удивилась Федотова. – Так-таки не бьют? И все – практичные?
– Ну, не повезло ей с Вадиком, – сказал Рылеев.
– Вадик ее бьет? – спросила Федотова.
– Ты хочешь слушать, или будешь язвить?
– С тобой ей не повезло, Рылеев, а не с Вадиком, – уточнил Цицерон. – Вадик проходил под вывеской «закадычный друг банкира». Всю жизнюшку ты бедной Светланке испоганил, Рылеев, совести у тебя нет.
– Заткнись ты, – сказал Рылеев. – Так что насчет Заповедей – всех, кроме «не убий» – это к Светлане. Потому как попался ей наш Вадик, тюха-матюха, даром что еврей, и из положения нужно выходить, любыми средствами. Клиника эта, пластическая хирургия, салон-вагон. Конкурентов пришлось давить, как клопов, папаша подсобил. А папашу мы, конечно же, презираем, а деньги у него берем потому что это его обязанность их давать.
– Ничего себе, – сказала Федотова.
Глава тринадцатая. В кафе
Кафе находилось в том же отеле, что и «Катькин Бюст».
Амелита и мальчик присели за столик, отделенный от остальных стеклянной перегородкой. Амелита, растереянная, понятия не имела, что делать и как жить дальше. Убрав игрушку в карман, мальчик стал критически рассматривать Амелиту, и она чувствовала себя неловко, но не знала, что сказать, и не хотела его обижать. Подошел официант и сказал шутливо:
– Прекрасная дама, и вы, сударь. Что бы вы хотели заказать?
– Да, – сказала Амелита. – То есть, да, э … принесите мне салат Цезаря и стакан сельтерской. И все, что он попросит.
Официант кивнул и повернулся всем телом к мальчику:
– Слушаю вас, сударь.
Мальчик окинул его взглядом и спросил:
– Шоколадный
– Конечно.
– Вот и принеси.
– Прекрасный выбор, сэр.
Он повернулся, чтобы уйти. Мальчик потянул его сзади за пиджак.
– Да? – сказал официант.
– А шоколадный торт?
– Желаете?
– Нет, я просто из интереса спросил, – сообщил мальчик, и сердито добавил: – А сам как думаешь? Желаю?
– Слушаюсь.
Сделав в блокноте пометку, официант снова собрался уходить, но его снова потянули за полу поджака.
– И еще хочу картошку с кетчупом.
Официант сделал новую пометку и спросил мрачно:
– Еще что-нибудь?
– Пожалуй все пока что.
Официант с треском захлопнул блокнот и уже собрался было скрыться, но мальчик его опередил, наклонился и снова схватился за пиджак. Официант, борясь с подступившей к горлу яростью, спросил:
– Да?
– Спасибо, – сказал мальчик.
Официант сердито поклонился и ушел.
Амелита следила за сценой с глазами, полными страха.
Снова взявшись играть, тыкая пальцами в кнопки, мальчик сказал:
– Не будь такой размазней. И вообще, взбодрилась бы ты, что ли.
Амелита от неожиданности хлопнула глазами и чихнула.
– Какая гадость, – сказал мальчик.
Амелита вытерла нос салфеткой. И спросила:
– Ты ведь не Денис? Денис мой сын. Ты не Денис? А? У него родинка на щеке. И рисунок ноздрей другой. И он как-то добрее вообще-то.
– Пластическая операция, – объяснил мальчик. – Я тайный агент, скрываюсь. Тусуюсь тут со всякой швалью.
Глава четырнадцатая. В кабинете у Вадика
Кабинет Вадика украшали книжные полки, массивный дубовый стол с бронзовой статуэткой, изображающей средневекового всадника в шлеме и с копьем, скачущего во весь опор кого-то мочить, несколько кресел, стилизованных под Бель Эпокь, светильники по периметру, картина Пабло Пикассо над столом, и антикварная лампа в углу. Картина Вадику не нравилась, но нужно же как-то приобщаться к культуре.
Сидя на краю стола, Вадик мрачно смотрел на Зару, стоящую перед ним, уперев руки в боки. Она склонила голову чуть влево и сказала обвинительным тоном:
– А что же мне делать? А? Я практически бездомная теперь. Скажи что мне делать!
– Я дам тебе денег на гостиницу. Ринальди, у Петропавловки. Это временно, потом еще что-нибудь придумаем.
– На гостиницу!
– От всего близко, и кухня есть, можешь себе готовить.
– Ну и свинья же ты, Вадик. Твоя колченогая жирная жена мотается в Канкун на викенды, а когда ей вдруг захотелось пошляться по магазинам – летает в Париж, а мне – в Ринальди? И готовить я там смогу? У Петропавловки? Может лучше сразу меня в Петропавловку заключить?