Иосиф
Шрифт:
– Так я писать не могу, – отвечаю.
– Ну ты даёшь! – начальник тюрьмы захохотал и загреб к себе листик с чернильницей – всё могёть, а писать не могёть! Ну? Я пишу, диктуй!
– А какие сапоги вы хотите? – спрашиваю. – Яловые, кирзовые, хромовые, с напуском, с рыпом?
Опять начальник тюрьмы хохочет и пишет под мою диктовку.
Сошлись мы с ним. Он был из немцев. Из Поволжских. И вся семья его из немцев, при нем жила. Жена и две дочери. Не знаю, как сейчас, но в те времена это была тюрьма вольного поселения. Охрана, конечно, существовала. Но все заключенные работали на поливной плантации. Огромная такая была плантация на речке Иловля. Там выращивали и
– Наш Кайзер, – говорили, – сильно похож на немецкого Кайзера. Там жа, в Дворянском, много немцев жило. Поволжских. И многие из них работали на плантации.
Немецкого Кайзера я не видал, а нашему Кайзеру я начал шить сапоги. Он мне доставил наилучший материал, с колодками. И я ему такие хромачи пошил! С рыпом! Что самому понравились! А уж как Кайзеру! – О-о! Как он ходил?! Как петух со шпорами! Рыпел так важно! Ты, Паша, обрати внимание, как петух шпоры свои несет, подлец! Он жа красуется! Так и наш Кайзер красовалси! У него прям походка поменялась. И тут, через день-два, как я ему пошил, вызывает к себе и просит пошить сапоги ещё его жене и двум дочерям! Во, как дело вышло! Стал я у Кайзеров во флигельке жить да сапоги им всем шить…
– Белка там живет ручная,Да затейница какая!Белка песенки поёт,Да орешки всё грызёт…– Ну, пап! У тебя не тюрьма выходит, а сказки Александра Сергеевича!
– Не знаю, Паша, какая у твоего Александра Сергеича белка! Грызёть она там сабе орешки или не грызёть, а я табе правду говорю! Колодок Кайзер мне привез, материалу! Такого больше материала я и не видал! Нет, видал! Я вам не рассказывал, как первый раз я пошил сапоги? Дитём пошил?
– Нет, не рассказывал, – отвечает сестра.
– Пап, а про змея? – это уже я настаиваю.
– Да подожди ты со своим змеем! Помню я! Я вот что вспомнил. Водины! – отец опять оттаял. – А то забуду! Привез отец Павло как-то наипрекраснейший сапожный материал! Это было до революции. А я взял тайком от него хром и пошил сапоги. И знаешь, кому?
– Кому?
– Собачке!
– Собачке?!
– Хромовые сапожки! Четыре сапога! Ха-ха… Правда-правда! Да ещё завязочки-шнурочки им сверху присобачил, чтоб не спадали. Отец как узнал про то, что я хром у него стащил, так разозлился! Если бы не дед Иван, отлупил бы! Дед Иван сказал:
– Не тронь дитя! – И ко мне: – А ну, Ося, надень-надень на собачку сапожки!
Я надел, шнурочки затянул, сапоги высокие получилися!.. а песик энтот был приблудный. Прибился к нашему двору, ну мы его и не гнали. Отец Пашка кличку дал ему: КЫБЫСДОХ. Дескать, скорей бы ты сдох! А Кыбысдох живет сабе и не сдыхаить. Такой ласковый был! Чего мы, детишки, с ним только не вытворяли! Всё терпел! И вот идет наш Кыбысдох по базу в сапожках хромовых, а у него лапы не гнутся, шнурочки болтаются. Идет, спотыкается, падает и на нас поглядывает, дескать, я невиноватый, сапог хромовых не заказывал! Дед Иван хохочет, а отец суровый стоит. Песик баз весь прошел, дед ему и приказывает:
– Кыбысдох! А ну ишшо разок пройдись!
Кыбысдох, будто всю жизнь команды изучал, – развернулся и обратно пошел. А пока разворачивалси, пять раз упал! Уж тут отец не вытерпел, тоже насмеялся…
Вот ты понимаешь, Паша? Какой материал продавался в каком-нибудь хуторе?! Для человека, который делал своими руками, весь
– Ты про Кайзера, про Кайзера, – просит Таня.
– Про Кайзера?! – отец улыбнулся. – Хорошие были люди! И семья хорошая. Я с ними и столовался! Знаете, как они ко мне относились! Все! И хозяйка, и дочки их, и сам Кайзер. Часы им старинные отремонтировал, машинку Зингер, вот такую, как эта, отладил. Ну, говорю же, жил, как у Христа за пазухой! Пошил всем Кайзерам сапоги. Ходють, довольные! Рыпять! А там, глядючи на Кайзеров, стали просить пошить сапоги другие немцы. Фамилии у них какие-то немецкие, интересные: Веберы, Вейнеры… Так что всю зиму я шил сапоги. Конечно, не только сапогами занимался. Как-никак, а в тюрьме находился. Во флигельке ночевал, когда заказ срочный был, а так – в бараке. Мне Кайзер выделил ту самую лошадь, про какую говорил: белую и хромую. Ага! Сам хромой и лошадь хромая! И назначил меня механиком поливальных установок. Там такие дизеля, Паша, были! Лежебоки! Шкив, ремень по метру шириной! Представляешь, какая силища! Дело было уже в осень. Глаза за мной не было. А может и был, да я не замечал. Садился в телегу и один ехал на своём конике хромом. Осмотрел своё хозяйство, все дизеля…
– А змей, пап? – пытаю я отца нетерпеливо.
– Змей? – отец вздохнул. – Вот ведь, не поверил бы, пока сам не увидал. Да! Я же как-то рассказывал, что на Водиных, когда мы в ночную пасли скот, взрослые ребята заставляли нас, кто помладше, курить. Говорили, что змей на табак не полезет, на вонь табачную. Так что курить отец ваш начал в семь лет. Ну, не то чтобы затягивался, а дымил. Все дымили, и я дымил. Самосад курили. В ночную, она, как? Бывало на травке и поспишь, полчасика, часик, пока не замерзнешь или роса тебя не обдаст. А спишь если с открытым ртом, змея, говорили, прям запросто заползет! У нас пастух был, дядька уж, Гришкой звали. Так он вообще с телеги ночью боялся сойти! На телеге спал. И курил. Дымил, как паровоз, а не в затяг.
А тут – живой человек, в каком змей сидел! Росту этот Жора был – под два метра! Худой, тощий! Скелетина! Как он дышал! С жутким хрипом! Когда барак наш набился, его в угол определили. С ним рядом невозможно было спать. Первые несколько ночей мне с ним рядом пришлось: у меня волосы дыбом стояли! Как он задыхался, зубами скрежетал. А то вдруг замолчит. Молчит минуту, две, и я вскакиваю – умер?! Начинаешь руку к нему тянуть, а он как заорет! Фу ты, ну ты! Сам еле живой опять на подушку. Ладно бы эта напасть… А глядел? – Змей, чистый змей! Глаза большие, серые и глубоко задвинутые. Смотрел, не мигал! И поворачивались они, калики его змеиные, вместе с головой. Его даже урки стороной обходили. Были у нас и урки, мало, но были. Вот у него манера такая: выходил на средину барака и становился. Стоит и поворачивается, будто, куснуть кого хочет! Я же говорю – чистый змей! Матом он ругался, уму непостижимо! Откуда он только брал такие матерные слова?
– А за что его посадили? – спрашивает Таня.
– Я, дети мои, никада не лез в рассуждения! Никада никаво не спрашивал: зачем ты, почему ты? Ну, посадили, значит, посадили! Знаю, что этот Жора, прошел и Крым, и Рым! Сам рассказывал! Он и в Питере жил, и в Москве! Был револьционером, потом… как их? Какие никого не признают?
– Анархистом?
– Ага-ага! Орал… как это… И там орал, ведь! Уж не помню…
– Анархия – мать порядка! – воскликнул я более чем несдержанно. Если не заорал.