Иосиф
Шрифт:
Отец никогда не мечтал вслух. Была реальная жизнь – каждый день, наполненный реальными делами. А дел в крестьянском дворе – о-о! Содержание одной той же самой коровы что стоит! С годами всё больше поражаешься выносливости отца и в его лице – всех трудяг-крестьян! Какое бы событие сегодня не происходило, радостное или печальное, завтра в половине пятого утра он уже выходил во двор к своей худобе. И так – каждый Божий день! Неожиданно нагрянули гости и допоздна просидели за весёлым столом? Или сами ходили на свадьбу к соседям или родственникам, или температура у тебя под сорок, или… Корове с теленком это «ИЛИ» не понять и не объяснить! Ты меня, Иосиф, вовремя подои, выгони на стан, а там, если совести нет, и дальше – гуляйВань! Только в обед ты меня напои, если пастух не
За восемьдесят два года жизни у отца было всего три отпуска. Первый он получил в тридцатых годах, когда работал в Нехаево разъездным механиком в ЭМТЭЕСЕ.
– В нескольких хуторах я отвечал за работу веялок, сеялок и другой техники, – рассказывал отец. – Чтоб всё работало, крутилось, вертелось, и было всё чин-чинарем. Так оно и шло. Да один чинарь вышел боком. На ток в Авраамовском. Есть такой хуторок в Хоперских родных краях! Мама тут наша родилась. И мы – семья наша – прожили в нем с марта 1962 года. Мои друзья, иногда подшучивают надо мной:
– А-а! Казак! Павел Иосифович из хутора Авраамовского!
Но, продолжение рассказа отца нашего:
– Я просил местное начальство поставить на веялку щиток предохранительный. Искра ужас, как у них летела! А амбары же все соломенные! Вот тут я отпуск свой первый и заработал. Произошел пожар, но меня в этот момент в Авраамовском не было! А кому ты докажешь? Был, не был. Дали срок, но по тем меркам небольшой – четыре года. Отсидел одиннадцать месяцев. И по ходатайству Нехаевского районного начальства – специалистов не было – за подписью Вышинского меня освободили.
Вот в тюрьме я понял, что человек сам по себе никто – букашка! Если не меньше. Что человека ТАМ, наверху, охраняют, оберегают от всяких напастей, и ведут его так, как считают это нужным. И вспомнил я свою мать Варвару Григорьевну, Царства ей Небесная, она перед смертью своей, когда с ногой прострелянной я мучился, от меня не отходила. Иван, брат, грудной был, так она с ним около меня была. И на короткий срок. Я только начал кое-как чикилять, и мама умерла.
– А отчего она умерла? – спросила сестра Татьяна.
На этот раз отец нам рассказывал в своей каморке, которую все мы, дети и внуки родителей наших, дружно прозвали «кабинетом» не отапливаемую пристройку к горнице. Например, мать могла спросить:
– А где мой веник? А?.. Иде?
– У деда в кабинете, можа?
– Ну, сходите к деду в кабинет и принесите мне веник! Можа…
До зимних холодов отец тут, казалось, отдыхал от коровочек и козочек. Проводил своё время за тапочками, сапогами, часами, кастрюлями, ведрами, которые нуждались в реставрации, починке. Здесь было столько хлама – и всё нужного для отца. Всякий материал к тапочкам, колодки, валенки, ботинки, какие-то шубы старые, офицерская шинель, цветастый женский халат, широкий ремень от комбайна для подошв на тапочки… Всё это было навалено на старый пузатый диван и на верстак отцовский. Верстак, в свою очередь, был тоже завален, установлен и утыкан гвоздями, гвоздичками,
– Пап, ты чего слушаешь?
– Ужасно страшную музыку, Паша!
– А чего тогда слушаешь?
– А интересно! Чем она закончится?!
Несмотря на внешнюю захламленность, кабинет всегда был чистенький и имел большую популярность в нашей семье. Всегда рядом с отцом там кто-нибудь да копошился. Особо любили этот уголок внуки деда Оси. Часто они там спали на горбатом диване под стук дедова молотка. Дед разрешал им делать много неположенного. Например, забить в верстак последние два десятка драгоценнейших трёхгранный сапожных гвоздей, которые были выторгованы у ассирийцев и доставлены аж из столицы. Потом эти гвозди в отсутствии младых сапожничков щипцами, отверткой, плоскозубцами аккуратно вынимались из верстака и помещались на видном месте, возможно, до завтрашнего дня. Обычно за чистотой и порядком следила тут самая старшая внучка – Света. По собственной инициативе раз в неделю Света с веником заходила в дедов кабинет и властно заявляла:
– Всё, деда! Марш на улицу! Проветрись!
– Всё, внучушка, всё, Светочка! Иду ветриться! Хаха… – дед беспрекословно оставлял тапочки, колодки и выходил во двор…
А в тот день, когда отец вспомнил про тюрьму, про бабушку нашу Варвару Григорьевну, вместо Светы мать её, сестра Таня ходила с мокрой тряпкой и делала уборку. Я же расслаивал плоскозубцами ремень для подошв, а сам отец вынимал гвоздички из верстака. Все близкие родственники по бабушкиной линии говорили, что наша сестра Таня очень походит на бабушку Варвару Григорьевну, потому, наверное, Таня и опередила меня вопросом:
– А отчего она умерла?
– А вот, Таня, я не знаю! И никто теперь об этом сказать не может. Она как-то быстро сгорела, погасла. Бабушка у вас была… сильно верующая. А тут такое начинало твориться! Ваш дед Пашка, муж её – он жа Германскую войну прошел, видать, и цапанул там этой революционной заразы! Всякого там… Какая-то особая братства! Да какая-такая братства?! Ну, живи с соседями нормально, вот табе и братства! Целоваться что ли я со всеми каждый день должон? Блуд пошел от энтого братства – вот это точно. Братства! Свобода! Про энту свободу особо Пашаня хорошо трещала:
– Иосиф! Мы с тобой таперича свободные люди!
– От чего же мы стали таперича свободными?
– От царизьма!
– Он тебя чего, душил что ли?
– Хто?
– Царь? Подушкой что ли твою голову самолично зажимал? Я вот дитём жил при царе, в круглом доме с наличниками, с низами и при большом хозяйстве, а щас? А щас я живу в служебной комнатушке три на четыре, с весёлой комсомолкой и при одной одноглазой кошке.
А у нас и правда, жила кошка одноглазая. Приблудилась, мы её и оставили.
– О-о, Иосиф, – говорит мне Пашаня, – в табе заговорил кулацкий илимент.
А я ей – опять:
– Какой алимент, дурочка? Пойми ты! Я вот, – говорю ей, – завтра не пойду на работу, чаво со мной будет? На скольки меня посодють за энту свободу? Алимент!
А когда меня увозили в тюрьму, она как-то узнала, что меня увозят, пришла, проводить. Я ей и ляпнул:
– Вот таперича, Пашаня, свобода твоя к месту. Оставайся свободной!
– Что ты? Что ты? Я буду ждать, я буду ждать! – затрещала она и бросилась ко мне на грудь. Через три дня, как меня увезли, потом мне рассказали, она уж с каким-то комсомольцем и снюхалась! Вот какая она свобода оказывается!