Иосиф
Шрифт:
– Откуда ты знаешь? – отец странно покосился на меня.
– Пап, ну так я культпросвет закончил, актерское мастерство изучал!
– Культпросвет. Лучше бы ты агрономом стал или зоотехником! Культпросвет… И слово-то какое-то нехорошее, – укорил меня отец и дальше продолжил. – Воот! Но тут через какое-то время к нам в барак попадает односельчанин этого Жоры – Пахом. Вот интересный человек! – отец с тапочкой повернулся к нам и покачал головой. – Редкий человек! И что у него за характер был такой?! Жора, как увидал его, страшно удивился!
– Пахом! – мат-перемат. – Ты ли, что ли?! – опять
– А дальше, па?! – нетерпеливо вопрошаю я.
– Я вот про салу с яичницей вам рассказывал.
– Ну? – и сестра в нетерпении.
– Так тогда ж я её и ни кусочка не съел, а?
– Ну?! – я, более настойчиво со своим НУ.
– А щас, ну так хочется, а, дети мои? – отец жалостно наморщил лоб.
– А змей, пап?! Ты все мозги нам поставил в напряжение!
– На голодный желудок, про змея?! Опасно, Паша! Хаха…
– Я бы тоже поела сала с яичницей! – вздыхает сестра.
– Пойдем скорее, обжоры! – вскакиваю я. – Я ведь тоже… не вегетарианец!
– Хто-хто?!
Чай китайский и все такое…
– Ты понимаешь, какие между ними отношения были?! Между этим Жорой и Пахомом?! – отец в изумлении поднял свои белесые невыразительные бровки. – Я такого терпения, Паша, больше никогда не видал! Это происходило до того, как Кайзер мне колодки доставил для сапог своих. Мы в бараке в одном закутке оказались: и я, и Жора, и Пахом. Жора издевался над Пахомом, как изверг какой!
– Гляди, Иосиф, – кричит он мне. Гляжу. – Пахом! – мат-размат. – А ну, иди-ка суда! – подходит Пахом. Росту Пахом не меньше был, чем Жора. Только Жора – скелетина, а Пахом – здоровенный, как бык!
– Тьфу! – Жора набирает полный рот слюней и плюётся на пол. – Убери, Пахомушка!
Пахом, как ягнёнок безропотный, склоняется и вытирает за Жорой.
– Чище, чище! – орет Жора и плюётся ещё раз! Змей такой, вот измывался! – Вытирай, вытирай! – Кричит.
Пахом же и головы не поднимает – покорно вытирает.
– Да что ты делаешь? – я возмущаюсь. – Зачем ты так? – А сам на Пахома смотрю и думаю: вот сейчас Пахом развернется да ка-ак даст по харе Жорику. Жорик тут и с копытков – переломиться! Не-а!
– А-а, ты, Иосиф смерти моей хочешь? Пахомушку жалеешь? – мысли мои читает Жора и смеётся. – Да мне самому жалковато! Ха-ха!.. Ну, Пахомушка, Бог Троицу любит! Тьфу! Убери и на нонча хватить! Во-от, Иосиф, какая у него вера, у Пахомушки. Ты у него хоть кол на голове теши, он тебя и пальцем не тронет! Ха-ха! Дурак!
– мат-размат. – И я не пойму, что же ты такого сотворил, чтобы тебя в тюрьму посадили, а, Пахом?! Признавайся, Пахом! – Мат размат!
– В бараке нашем все диву давались, какие отношения были между этими земляками! – рассказывал отец. – И когда видели, как Жора измывался над Пахомом и как тот пальцем в свою защиту не шевелил, руками разводили: «За что же он сел? Да он муху не обидит!» Но эта тайна существовала
Значит, жили Жора с Пахомом в одном селе. Село называли… да я не помню – сто лет прошло! С детства с Жорой они были и соседями, и неразлучными друзьями. И на клыросе вместе пели, это точно! Да только один ушел влево, а другой так направе и остался. И стояла у них в селение церква, куда Пахом этот ходил. Но вот в… тридцатых начали все церква рушить. Я жа помню, как нашу Нехаевскую церкву Ивана Богослова разрушали. Это в тридцатых было. Знаете, сколько народу собралось?! Много и много, но больше, конечно, старухи. Я, честно признаться, в гущу не лез, поодаль отстоял, но всё видал. Все вокруг просили и стыдили крушителей:
– Да чего же вы делаете?! Сами с ума посходили – ваше дело, зачем жа всех за собой тянете?!
Тот, кто на колокольне был, Солонский. Я его знал. Там, в Солонке, первая ячейка была этих, революционеров! Оттуда много чего пёрло к нам на хутора, – на некоторое время отец замолчал и голову опустил. Вздохнул глубоко и вскинулся. – Водины, Паша, рядом жа были. А в Солонке я, я табе говорил, сапожному делу обучалси. Вот. Так тот, Солонский, на колокол забрался и во всю глотку заорал:
– Долой Бога!
Колокол тут и оборвался, и когда он начал падать, краем зацепился за постройки, развернулся и полетел. А полетел боком, так что придавил колокол энтого комсомольца. Насмерть! Он и пикнуть не успел! У него, у энтого комсомола, аж весь язык изо рта вылез! Правда-правда! Вот этими глазами видал! Сразу насмерть!
А с Пахомом другая картина вышла. Он шел мима своей церквы, с налыгычем. Ну, говорили, верёвка у него длинная в руках была. Ага, идеть сабе, о чем-то думаить, а тут, глядь, комсомольцы гужуются, решают, с чего бы им начать церкву крушить. А было этих крушителей человек десять. И бабы с ними, с крушителями, а как жа без них!? Первые смутьянки!
– Да что ты, Иосиф, первые! А вы вторые? – воспротивилась мать.
Семья наша на этот день из четырех человек – отец, мать, сестра и я, уже отобедали, сидели за столом и слушали отца. Это было удивительно, что отец вдруг разговорился, до деталей и тонкостей начал вспоминать о прошлой своей жизни. В те минуты родитель мой предстал совсем в ином образе…
– Хе-хе! – посмеялся отец. – Я слыхал от умных людей, дескать, первая смутьянка была… как её? Жора мне всё и рассказывал, а он, гад, умный был! Ну как её? Самая первая краля на земле была, Павло? Ты у нас два института закончил!
– Ева…
– Ага-ага! Ева!
– А уж Адам был такой телёнок, такой телёнок! Не при детях будет сказано: не знал, что и делаить? Прости, Господи! – мать достойно отстояла женскую половину всего человечества и перекрестилась на образа. Она, в отличие от отца, окончила Лобачевскую школу-семилетку, и, имея прекрасную память и пытливый ум, по хуторским меркам, была образованным человеком.
– Вот-вот! В дураках Адам и оказалси, как баран и вляпалси! – отец значительно потряс пальцем. – А если б он её не послухалси, Еву, и вовремя очухалси бы, и сказал бы ей: «Ева, ты что творишь, дурочка такая?!» …