Иосиф
Шрифт:
– Когда я жил в Тульской области, был у меня кобель Трезор! Таких кобелей уже нету! О-о, не-а! Умный, гад! Только не говорил!
– А какой же породы был твой Трезор? – вкрадчиво спросил аккумуляторщик Леонид.
– Породы?! – дядя Саня задумался на одну секунду. – Да обыкновенный кобель и обыкновенной породы! И не гончая, и не борзая! Я же в собаках разбираюсь! А Трезор был обыкновенный. Правда, такой костистый! – дядя Саня показал, каких размеров был Трезор.
– Да это прям телёнок, – ехидно засомневался аккумуляторщик.
– Теленок! – воскликнул дядя Саня! – Вот я тебе и хочу рассказать, как с ним мы на кабанов ходили!.. Мы! – Рассказчик таинственно усмехнулся,
– С Трезором?
– С Трезором!
– А он, чего же, в хате с тобой жил? – опять тот же вкрадчиво-ехидный голос.
– В чулане! – резал дядя Саня. – В чулане он жил и на волчьей шкуре спал!
Так вот! Я открывал ворота нараспашку, – рассказчик посмотрел всем в глаза, а дольше всех – аккумуляторщику, наверное, чтобы тот не лез с глупыми вопросами. А смотрел дядя Саня так, будто хотел сказать: «Вы, даже, не представляете, как это открыть дверь нараспашку!» – Открывал я ворота нараспашку и говорил: «Трезор! Фас!» – и Трезор мой тут же уходил в лес, а я… – Дядя Саня выдержал мучительную паузу. – Правильно ты думаешь! – Рассказчик ткнул пальцем в аккумуляторщика, – в чулан. В чулан! Повторяю! Садился на эту самую волчью шкуру и закуривал. А ружьё-то – вот оно, рядом! Курки взведенные! Жакан! Всё! Как положено!.. Курил я тогда… самосад. Сам его выращивал, намешивал туда дойничку – изумительный был душистый самосад!
– О! Я тоже отцу так делал! – обрадовался я.
Дядя Саня поднял в мою сторону руку, мол, тебе слова не давали.
– Я искуривал пару, ну, от силы… – рассказчик опять посмотрел на часы: – …три цигарки! И тут, брат, не шути! Дикий кабан – зверь страшный! Веперь! Я брал ружьё и тихо-тихо спускался с крыльца. – Дядя Саня тихо-тихо показал, как он спускался с крыльца и замер. И мы все замерли и перестали дышать. Кто-то даже поперхнулся дымом.
– Ха! – неожиданно громко выдохнул дядя Саня так, что все вздрогнули, кроме аккумуляторщика. Оказывается, аккумуляторщик Лёня уже слышал эту историю про Трезора…
– Ха! – выпалил дядя Саня. – Мой Трезор не любил задерживаться, он приходил как по часам! С левой стороны шел вепрь, а с правой – мой Трезор! В зубах Трезор держал клык этого самого дикого веперя и вел его за клык! И где он находил таких здоровых кабанов?! Я теряюсь в догадках! Шли бок в бок! Ха! А хвостиком его Трезор ещё и подгонял!.. И прямо в ворота и ко мне во двор!.. Мы встречались с ним глазами – вот так! – дядя Саня стремительно рисовал прямые линии. – Глаз в глаз! Я давал головой ему знак, мол, сигай, Трезор! И Трезор мой сигал в сторону метра на два… и становился, как вкопанный… Мол, Саня, я свое дело сделал, теперь ты лупи!..
Боюсь, моя мысль свернула куда-то в сторону. Буду краток. Итак, накануне голосования дяде Сане приснился сон: столы, столы, а за ними сидят два человека – генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев и наш бригадир Семен. Дядя Саня решил, что это вещий сон, что Сеню нашего надо срочно выбирать в депутаты и что Сеня может стать у Горбачева секретарём. Не генеральным, а просто секретарём. Снился ли сон на самом деле дяде Сане, никому, сами понимаете, неизвестно. Тогда же кто-то заметил, что столы снятся к покойникам, и как бы наш Семён, но ещё хуже – сам генеральный, а ещё страшнее – оба, в один день, как бы ни того… ага… «лапки не отбросили».
В общем, выражаясь словесным багажом Михаила Сергеевича, – «плюрализма» в нашем сельхозучастке пёрла, как опара из
Один из немногих, тоже тракторист, – Михаил Иваныч Камешков, противостоял ТАКОМУ легкомысленному действию своих сотоварищей:
– Да что же вы делаете, ребята?! Вы кого хотите во власть подсунуть? – Михаил Иванович был передовиком, а ещё и коммунистом. И для него высшее начальство в лице Горбачева было недосягаемым.
Но помню, как он страшно возмущался по другому поводу. После популярной в то время передачи «Взгляд», где режиссёр Марк Захаров публично сжег свой партийный билет, Михаил Иваныч пришел в котельную крайне возбужденный и стал мне выговаривать, будто ближайшему родственнику этого самого Захарова:
– Ты же ведь тоже, Паша, ТАМ, в культуре! Да как он мог?! Как он мог, подлец такой, жечь перед всем миром партийный билет?! Где совесть у таких людей!? Ты мне ответь! Где? Они же и страну так продадут! А?!
– Михаил Иваныч, а я чего? Я беспартийный и Захаров мне, слава Богу, и не сват, и не брат, – оправдывался я.
– Знаю, что не брат! Ему партия доверила, допустила его до этой работы! А кто бы он без неё был?! Партия ему имя дала! Он же – предатель! А?! …
Не буду пересказывать всех деталей и тонкостей, но выборная кампания для Семена закончилась неудачно. Дальше сельхозучастка она так и не двинулась. Хотя хуже какого-нибудь выбранного в то время депутата, типа Николая Ильича Травкина, наш Семён не выглядел бы. Говорун он был хороший! И с Горбачевым бы сошлись! Но мысль другая. Тогда меня поразила легкость, с какой наши трактористы выбирали своего бригадира в Верховный Совет. А резюме местным выборам подвел кузнец и сварщик Лёня (Леонидов у нас почему-то было много)… Как-то вечером, уже после рабочего дня, и уже по осени, зашел он в котельную, грузный такой, колченогий – Лёня хромал, присел на тахту мою, пару раз вздохнул громко и сощурился в хитрой улыбке:
– Пишешь? Про чё?
Я не успел ему ответить, а Леня продолжил:
– А ты слыхал, чего тут наш Сеня отчубучил? Слыхал?.. Вот чуда-ак! Я ведь тоже на гармошке играю, Паша. Ты слыхал, как я играю? Не слыхал?! Как же ты в культуре и не слыхал, как я играю?!
– Да нет, не слыхал…
– Да и не надо слухать. Хе-хе… Я, Паша, играю, но не на каждой свадьбе отважусь сыграть. Я же знаю, КАК играю! А он – рядом с Горбачем! О-о! Вот бывают гольные чудаки!.. Про чё пишешь-то?
Да, с приходом Миши Меченого в огромной нашей «необъятной» стране подул ветерок… С ядовитым запашком, как потом оказалось. Все начали просыпаться. В телевизоре появились молодые шустрые ребята. На радио образовались новые программы с гогочущими, как лошади, ведущими женского пола. В общем-то, в спокойной, установленной временем и определёнными порядками жизни, вдруг выскочили, как из известных табакерок, нахальные, юркие личики. Они – совсем малое количество их – быстро определили дальнейшее русло лениво текущей огромной реки, и с нарастающим грохотом пустили её по своим порогам… Старухи зашептали, что вот он и конец всему скоро! Михаил Меченый пришел, значит скоро – труба. Давно, мол, всё это было известно…
Отец, в очках, с клейстером в стакане или с выкройкой тапочка, приходил к 12-ти, слушал часы. А потом снимал очки, становился в дверном проёме в горницу, где стоял телевизор, как бы мимолётно, не присаживаясь и с повышенным интересом, как чудо негаданное, рассматривал Горбачёва в телевизоре. Который, каждый день всё более вдохновляясь, начинал говорить о перестройке, гласности… И как только картинка менялась, появлялись иные лица, отец терял всякий интерес к другому происходящему на экране, и уходил к себе. И вот однажды отец воскликнул: