Иосиф
Шрифт:
– Может, это его сын?!
– Чей сын? – не понял я. – Это наш генсек!
– Генсек! Генсек-то я понял, что он генсек! А кто у тваво генсека отец? Вот в чем вопрос?
– Пап, ну, ответ простой – какой-то Сергей!
– Мг! – хмыкнул отец. – А может он нагульный, генсек твой? Ты знаешь, как он похож?!
– На кого?
– На Гришку, на Гришку! А вот фамилию я его забыл. Хоть убей – не могу вспомнить. …Звали Гришка, как деда нашего. А фамилия? Какая-то чудная фамилия у него была! Но не Горбачев! А Гришка – вылитый! И пятно на лбу – точь в точь!.. И руками – так же! – отец обозначил жесты Михаила Сергеевича.
– Может, это не Мишка, а твой Гришка? – посмеялся
– Мой Гришка, – отец странно на меня покосился и ушел с клейстером в стакане.
И как-то косили мы с ним внизу луга в вишнях. Почему-то мы были вдвоём. Без братьев и зятя. И мамы с нами не было. А косарь мама была искуснейший!..
Ну вот, опять! Как тут не отступить от главного? Расскажу интереснейший эпизод из жизни моих родителей.
Примерно в эти годы, о которых идет наше повествование, чуть ранее, приехал к нам в хутор мой тесть к сватам своим в гости. А тесть был самый настоящий перс. В то время он жил в Душанбе и был известен в СССР как актер Латфи Атаула сын Мехти. По-русски, – Анатолий Михалыч. Анатолий Михалыч являлся ещё и режиссером, драматургом, знал до десятка восточных языков. В известные времена был репрессирован и отсидел в Сибири десять лет. В молодости Михалыч, как говорят в народе, имел бычью силу! В цирке даже силовиком работал… Встретили его родители мои хорошо, перс остался «очень даже» доволен. И больше всего его сразила сваха – Нина Дмитриевна! Царство им всем Небесное! И не тем, что мама прекрасно пела, – а пела она действительно, прекрасно, – и не тем, что она была замечательная хозяйка, а тем, как она умела косить траву. Смотрел, смотрел перс Атаула, как хоперская казачка однажды на семейном покосе машет косой, да и решил тоже попробовать:
– Сваха, много чего я в жизни повидал, много чего умею делать, но всегда думал, что косьба – чисто мужское занятие. А ты это так легко делаешь! Дай, попробую!
– О, да, а то чего же, сваток! На-на, попробуй! Тут особого ума и не надо, – мать охотно передала косу своему свату. Перед тем, правда, отец любезно подвел жало косы.
Помню, как вся наша семья умиленно застыла в моменте рождения нового косаря. Сын Мехти даже засмущался, как на премьере перед выходом на сцену. Мама, конечно, проинструктировала, как махать, на чего налегать, и Атаула понял. Первый решительный взмах – и коса наполовину воткнулась в землю.
– Ой, сваток, да ты полегше, полегше! – мягко всколыхнулась мать, – Ты пяточкой-то к земле, пяточкой! И полегше. Вот, гляди! Отец, дай мне, – мать отняла косу у отца. – Р-раз! И всё! Р-раз! И всё! Это «Рраз и всё» продолжалось минут десять! Коса Михалыча никак не хотела косить! Она то птицей взмывала к небу, то колом втыкалась в землю. Пару раз косьё опасно хрястнуло, и отец слегка приуныл. А мать оптимистически продолжала вдохновлять дорогого гостя:
– Сваточек, сваточек! Да ты не рви дуриком-то! Пупок сорвёшь! Смотри вот, пяточкой прижимай, а носок-то не задира-ай! И легше, легше – рраз, и всё!
Словно в обострение данной ситуации, появился Сашок, племянник. Он ездил на велосипеде купаться на пруд. Приехал, взял свою косу и влился в смущенное общество. Учился тогда Сашка в четвертом классе, косил же, как взрослый косарь. А учили его косить дед с бабкой, а косу – пятёрку – дед ладил специально для внука.
– Вот, Сашочек! – обрадовалась бабушка. – Покажи деду Толе, как ты легко косишь! – В другую минуту бабушка Нина подумала бы, что она предложила, баба Нина была тонкий человек, но сегодня… – Смотри, сват, смотри, как он пяточкой прижимает! Взъерошенный, с красными от купания глазами и с облупленным
Крайне смущенный большой, грузный Анатолий Михалыч, обливаясь потом, обратился к отцу:
– Веришь, сват, я на сцене никогда так не позорился! У меня есть шанс ещё раз? Дай, попробую!
– Шанец есть! Хучь два! – мать сознательно, для смягчения ситуации, поменяла букву, – Глянь, сколько травы!
«Два» не вышло. На первом же косьё хрястнуло, и тесть мой едва не рухнул с обломком в руках.
– Слава Табе, Господи! – спешно и облегченно перекрестился отец. – Пойдем, сват, и выпьем!
Надо отдать должное упорству Анатолия Михайловича. Он вставал каждое утро рано-рано, снимал одну из кос с клёна у крыльца и шел один на луг. А на лугу он долго не задерживался – крайне удрученный возвращался быстро, с обломками. Он сломал три косовища, но так и не научился косить. За порчу имущества предлагал деньги. Отец, конечно же, отказывался и даже придумал оправдание поломкам:
– Да они же старые, сват! Косья! Я их как раз и хотел поменять, Глянь они какие? Хрясть и всё!
Мне до отъезда тестя пришлось на велосипеде съездить в ближайший лесок и срубить штук пять кленков для новых косовищ. Тестю же очень по душе пришелся наш хуторок, и он даже присмотрел себе заброшенную хату, в которой когда-то жил немой пастух Петя. Михалыч серьёзно намеревался переехать к нам на постоянное место жительства. Но, как говорится, мы предполагаем, а Господь Бог располагает.
Но возвратимся к нашим с отцом вишням. Тут я выкосил птичье гнездо.
– Пап, смотри! Наверное, соловьиное, – позвал я его и начал философствовать. Время шло к обеду. А косить мы начали с раннего утра. Со двора нашего от летней кухни вился легкий дымок – мама что-то готовила. Надо было заканчивать дообеденный сенокос. – Прошлогоднее, па, а может, и позапрошлогоднее…
– А с чего ты решил?
– Да труха, смотри! Кладка не свежая – одна труха!
Отец пальцем ткнул мне в грудь, и как можно шире открыл узкие щелочки глазные:
– Точно, Паш! Перетрухин! Пе-ре-трухин… Гришка! Ну, какой похож на Горбачева! Точно – Гришка Перетрухин! Голову сабе сломал! Садись, покурим! И я табе расскажу.
Я всегда радовался своему приезду домой! За плечами отца и матери, хоть уже и стареньких, на две-три недели невольно становился беззаботным дитём. Даже самый тяжелый труд – сенокос, уборка сена, огород – приносил радость. Эти две-три недели отпуска со стариками-родителями остались в жизни самыми радостными! Я отказывался от льготных путёвок, от различных путешествий, брал в фабкоме лодку резиновую двухместную и ехал домой! Рядом был пруд Кулиновский с красными карасями, раками, с карпятами и карпом до пудовых размеров… А ещё, во время учебы во ВГИКЕ, темы для свои рассказов, сценариев, я брал здесь, на Родине. Мои герои поют песни наших дедов, говорят их языком: табе, сабе, солнца… Как там сказано? Плох тот кулик, который не хвалит своего болота!
– И как ты меня надоумил вспомнить про этого Гришку Перетрухина?! Давай присядем! – Отец зачикилял к заросшей колее, где стояла наша банка с водой. Присели, попили. Вода уже стала теплой, но сдобренная лимонной кислотой, показалась наивкуснейшей! Всё тело приятно ныло и гудело.
Накосились мы нынче славно! И отец, будто поймав мою мысль, продолжил её.
– Сколько сенца будет, а? Прям хорошо! А ты знаешь, как у нас на Водиных этот Перетрухин на Смоленскую сено собирал? Ого-го! Я тебе расскажу! Я не знаю, откуда он к нам в хутор попал, но он был ненашенский, не из казаков.