Ищи ветра в поле
Шрифт:
– Чаво таскаисся? Сказано – нету никого, чаво здря под дверями торчать?
– Я к Анне Никитичне приехала, – начала объяснять Люся.
– Дык к ей теперича не сюды, на кладбище надоть.
– Почему это?
– Дык она ж померла, Аня-то. Месяца нет, как отошла.
– Ох ты, горе какое, – качала головой Люся. – А я из такой дали к ней добиралась, гостинцы везла… Вот горе-то… Ни рук, ни ног под собой не чую… Такую даль…
– А хто же такая будешь?
– Сама-то я из Волгодонской области…
– Беженка, что ль?
– Нет, не беженка совсем. Специально к Анне Никитичне
– Эх, грехи мои тяжкие… Да ты ко мне проходи, чего на пороге талдычить. Токо учти, у меня муж милиционер и сын милиционерский начальник, – врала для безопасности старушка.
«Если муж и есть милиционер, можно представить, какая это убойная сила».
– Вот, возьмите гостинцы, не тащить же назад, – вздохнула Люся, выкладывая на стол дары «для Анны Никитичны» – килограмм яблок, коробку конфет и банку гранатового сока.
Хозяйка тем временем налила чай и принялась рассказывать про соседку.
– Нехристь какой-то Аню порешил. Хорошая была женшина, сердешная. Она ведь раньше-то всю жисть в школе проработала, а уж потом ушла, когда школу ихнюю в коллеж переделали. Уж больно тогда горевала. «Завсегда, – грит, – школы школами звались, а сейчас все на моде свихнутые».
– А она одна жила? – спросила Люся.
– Одна, как перст одна. Муж был, да помер лет двадцать назад, а уж больше-то она замуж и не ходила. Ребеночков тоже господь не дал. Она себя успокаивала, мол, хорошо, что работа такая, есть кому душу перелить.
– А в квартире, кроме Анны Никитичны, никто прописан не был? Или, может, завещала кому?
– А кому ж завещать? Аня так говорила: не я эту квартиру покупала, не мне ей и распоряжаться. Больно уж честная была. Прямо иной раз и хочешь соврать, а она глянет, и язык не повертается.
– Может, к ней приходил кто-нибудь? – тянула Люся жиденький чай из беленькой чашки.
– Как не приходить, приходили. Постоянно дверь туда-сюда скрипела. Ученики к ей прямо хороводом шли. И маленькие – где кому помочь, и большие – кого к эхзаменам подтянуть. Ну и совсем взрослые, лысые даже. Просто так приходили, посидеть, про жисть побалакать. Аня-то после обязательно зайдет, похвалится, чаем угостит. Я ведь одна живу, сильно-то себя не побалуешь на таку-то пенсию. Она угощала.
«А где же муж-милиционер? Забылась бабушка».
– А в последнее время не помните, кто приходил? – пыталась хоть за что-то уцепиться Люся.
– У Ани незадолго до смерти-то буйное гулянье было: школьников своих встречала, ну тех, какие тепереча больше не учатся. Из головы вылетело, как ить они прозываются-то…
– Выпускники? – подсказала Люся.
– Верно, выпускники к ей приходили. Такие видные все, ладные, любо-дорого смотреть. Их-то я запомнила, а кто после был иль до этого, не припомню.
Люся вздохнула. Ну что ж, теперь ей, Людмиле Ефимовне, самое время отправляться на кладбище. А что делать? Номер школы, где трудилась Анна Никитична, соседка,
– А вы не помните, может, Анна Никитична дружила с кем-нибудь? Приятельница у нее была?
– Как не быть, была.
– Кто она? Где живет?
– Да я ж! Мы с ей завсегда дружбу водили. Она мне все про себя рассказывала, ничего не таила. Ближе меня никого у нее не было. О-хо-хо, скоро уж и мне на тот свет собираться.
– Не торопитесь, туда еще никто не опоздал. Скажите лучше, как могилу вашей подруги отыскать?
Бабуська подробно описала, на каком кладбище покоится несчастная и в каком месте, на том и распрощались. Теперь Люся ехала прямо на Вышаевское кладбище. Надо было хоть что-то узнать про старую учительницу. Почему-то Люсе казалось, что, как только она подойдет к могиле, сразу увидит кого-нибудь из скорбящих учеников. Глупость непростительная. Обычная могилка, скромный памятник, невысокий холмик с еще свежими цветами. И никого. С круглой фотографии на Люсю смотрело доброе лицо той самой женщины, которую они с Василисой тащили в пледе.
– Вы уж простите нас, – неизвестно почему принялась извиняться Люся. – Некрасиво вышло, но мы сразу Потапову сообщили, это Пашкин друг, в милиции работает… Мы попросили, чтобы вас нашли, честное слово… Мы постараемся найти того мерзавца, который так… с вами.
Люся потопталась некоторое время: сразу уехать не могла. Зачем она ехала сюда через весь город? Надеялась, что кто-то ей все объяснит? Или просто уже не знала, куда идти? Неожиданно в голове мелькнула мысль. Люся быстренько достала из старой, зашитой теперь суровой ниткой сумочки ручку, оторвала листок от блокнота и написала: «Позвоните мне по номеру…» Записку заткнула за трещину в памятнике на видном месте. Теперь можно было ехать домой. Любой, кто придет к Анне Никитичне, наверняка позвонит, а уж там можно будет и разговаривать…
Василиса еще с утра, после ухода подруги, уселась перед зеркалом «делать лицо». Макияж отнимал у нее целую прорву времени, но он того стоил, на ненакрашенную Василису Олеговну смотреть было тяжело. Некрасивости она была редкой, однако уже давно не считала красоту достоинством и при полном отсутствии природной выразительности умела создавать искусственную. Красивой должна быть душа! Это было жизненным девизом Василисы, но вся беда в том, что не каждому хотелось в эту самую душу заглянуть. Управившись с внешностью и выложив коту остатки рыбы, она поспешила в поликлинику. В регистратуре сидели четыре женщины в белых халатах и оживленно обсуждали вчерашнее ток-шоу.
– Нет, молодцы все-таки, – пылко делилась ощущениями пухлая розовощекая женщина. – Так и надо, прямо с экрана бичевать равнодушие и хамство! Ведь сейчас куда ни пойдешь…
– Скажите, пожалуйста, а улица Красная, четырнадцать – это какой участок? – просунула Василиса в окошко голову.
– И в самом деле! Вот вчера ехала в автобусе, вы не поверите, кобылой обозвали! – возмущалась еще одна регистраторша, никак не реагируя на торчавшую голову. – Я, понятное дело, тоже молчать не стала…