Искры
Шрифт:
— Да уж как можешь, так и говори.
— Короче сказать, так: злой я дюже. На все злость у меня кипит в душе, на судьбу такую.
— Хорошо, что хоть не на людей.
— И на людей. Потому злость берет меня на людей, что они живут, как скотинка: тянут, тянут лямку и молчат. А тут не молчать, а драться надо. Подняться вот так, как при Емельяне Пугачеве, и в землю вогнать всех притеснителей, — с большой внутренней силой проговорил Леон и задымил папиросой.
Лука Матвеич удовлетворенно вздохнул, поджав под себя ноги, сел
— Что же мне ответить тебе, Леон? — медленно заговорил он, словно продолжая вслух свои мысли. — Хорошие слова ты сказал — горячие, сердечные, и я верю тебе: именно вогнать в землю надо всех их — загорулькиных, шуховых, сухановых. Не новым выступлением Пугачева, а восстанием пролетариата и крестьян. Но, — пристально посмотрел Лука Матвеич в темное лицо Леона, — но хватит ли у тебя мужества, воли, терпения, чтобы, раз встав на этот путь, как Чургин, на путь революционной борьбы за новую жизнь, никогда с него не сворачивать, а итти все вперед и вперед к намеченной цели?
Леон и прежде думал об этом «своем пути», но все его помыслы сводились больше к одному: как жить и чем кормиться. С момента поступления на шахту представления его о своем жизненном пути начали меняться, а после стачки он все больше стал думать о том, как изменить эту проклятую жизнь. Лука Матвеич, как и Чургин, говорил именно о таком пути. Что ответить этому видавшему виды человеку и революционеру? Леону хотелось бы наедине с собой поразмыслить об этом, прежде чем отвечать, ибо Лука Матвеич говорит не об обычном пути, а о пути, по которому идет сам, Чургин и, видимо, многие и многие другие — сильные, несгибаемые люди. И Леон нерешительно ответил:
— Силы у меня хватит, Лука Матвеич, но вот терпение может лопнуть. И еще: я не знаю, что оно такое будет в конце того пути, про какой вы говорите.
— Об этом рассказать трудно, Леон. Об этом надо читать в книгах. Много надо читать. Так начинали все, и я в том числе. Разумеется, не все книги я имею в виду, а те, которые мы читали на кружке у Чургина. Именно те книги и осветят тебе все впереди. Как мне светят, Илье.
Лука Матвеич тяжело поднялся, стряхнул с себя былки травы и сказал коротко, четко, будто решение прочитал:
— Значит, на там и кончим, Леон. Есть только одна дорога перед тобой: вперед, несмотря ни на что, не считаясь ни с какими преградами, — дорога в революционную жизнь. Правильно я понял тебя? — Он взглянул в лицо Леону и умолк, ожидая ответа.
Леон уже встал и стоял перед ним с опущенной головой, как перед отцом. «Есть только одна дорога — вперед, в революционную жизнь», — повторил он мысленно и почувствовал, как почему-то быстро забилось в груди сердце. «А если я не сумею быть таким, как Чургин?» — подумал он, но внутренний голос сказал ему: «Сумеешь, если сильно захочешь».
Леон поднял голову и прямо посмотрел в лицо Луке Матвеичу.
— Вы правильно поняли меня, Лука Матвеич, — ответил он и взволнованно продолжал: —
Лука Матвеич протянул ему руку и торжественно, по-отечески тепло сказал:
— Ну, поздравляю тебя, молодой мой товарищ и друг! Объявляю тебе, что отныне ты есть член Российской социал-демократической рабочей партии, и благословляю тебя на революционные подвиги во имя партии, во имя пролетариата и всего трудового народа. Наш путь — борьба, беспощадная борьба с угнетателями за свободу и счастье пролетариата и трудового народа. Не забывай об этом никогда.
Леону вспомнилось благословение отца, когда он покидал хутор. Тогда отец уговаривал его не давать волю сердцу и смириться с судьбой.
Лука Матвеич призывал к борьбе.
Леон порывисто шагнул к нему, трижды поцеловал и почувствовал на глазах слезы.
Глава восьмая
В имении Яшки трое суток никто не знал покоя ни днем, ни ночью. На четвертый день по дороге, обсаженной с обеих сторон молодыми белоствольными тополями, на широкий двор усадьбы вкатил роскошный фаэтон и остановился перед верандой.
К имению бежали женщины и дети, слышались оживленные голоса.
— Что это люди бегут сюда? — спросила Оксана.
— Хуторские вас посмотреть хотят, — ответил Яшка, подавая Оксане руку и помогая ей сойти с фаэтона.
— А откуда они знают о моем приезде?
— О вашем приезде знают все: помещики, начальники, мужики.
Оксана только покачала головой.
Крестьянки встали перед верандой в ряд и поклонились:
— Здрасьте, барыня-красавица!
Оксана приветливо улыбнулась, а на Яшку посмотрела так, что он и не рад был всей этой затее.
— Безобразие! Что это за крепостнические порядки! Как вам не стыдно! — тихо отчитала она Яшку.
— Опять получилось, как говорится, невпопад, — с искренним сожалением произнес тот. — Никогда я не угожу вам, Оксана, ей-богу!
На веранду выбежала Алена. Она была в розовом платье. На полном лице ее горел румянец, большие глаза светились мягко, и Оксана заметила, что Алена была уже не такой, какой она видела ее в хуторе. Новое что-то было в ней — милое, нежное, а вместе с тем и грустное.
— Оксана! — воскликнула Алена и сбежала с веранды по ступенькам.
Они обнялись. На глазах у Алены заблестели слезы. «Мне тяжело, Аксюта», — прочитала Оксана в ее глазах и, вспомнив о письме Леона, тихо сказала:
— От Левы привет. И письмо. — Она открыла свой ридикюльчик и отдала письмо.
Алена взяла письмо и убежала в дом, счастливая, радостная. Яшка прищелкнул языком и, приглашая Оксану в дом, сказал:
— У каждого свое. От радости забыла, что она хозяйка и должна принимать гостей.