Искры
Шрифт:
— Ты в Петербург скоро поедешь? — спросил он Оксану. — Может, книжек бы прислала мне оттуда? Тут в библиотеке нет таких книг, какие мне нужны.
Оксана рассмеялась.
— А ты надеялся в здешней библиотеке найти марксистскую литературу? Наивный же ты, Леон.
— Говори по-русски, пожалуйста. Нахваталась там всяких слов. «Наивный». Сама ты наивная, если до сих пор не выбрала своей дороги в жизни.
Оксана примирительно сказала:
— Хорошо, кое-что я пришлю тебе из Новочеркасска. К Якову вот съезжу только… —
— Девка сама едет к парню. Умно, нечего сказать, — нахмурился Леон.
— Лева, ну что это за речи? Что я, девка хуторская тебе, что ты подозреваешь… Стыдился бы! — смущенно проговорила Оксана.
— А это уж ты стыдись, — отрезал Леон. — На сходке говорила одно, а теперь будешь с помещиком сладкие речи вести?
— Но у него гостит Алена! — воскликнула Оксана.
— Но ты-то не к Алене едешь! — возмущенно сказал Леон.
Оксана умолкла. Да, она ехала не к Алене.
Лука Матвеич задержался у Леона. На следующий день, одевшись в рабочую одежду Ивана Гордеича, он ознакомился с заводом, с товарищами Леона; говорил, расспрашивал о том, как они живут, бросал как бы мимолетные замечания о жизни, работе. Леон заметил, что рабочие провожали его учителя то задумчивыми, то сдержанно одобрительными взглядами, потом сходились в группы и о чем-то горячо рассуждали.
И Леон начал более внимательно прислушиваться к словам своего учителя.
Вот они пришли в доменный цех. Оглушительный шум и свист стояли в цехе, возле печей. Иван Гордеич знаками подозвал Леона и Луку Матвеича, подвел их к фурменным отверстиям и дал синее стекло. Леон посмотрел в глазок отверстия и увидел внутри домны ослепительно белые, похожие на вату куски раскаленной руды. Они легко шевелились, как бы спрыгивали все ниже и ниже, а на их место откуда-то сверху опускались все новые куски, и этому движению не было конца.
— Татары наверху там кидают в печь материал — руду, кокс, антрацит, и вот он какой стал. А потом он превратится в жижу чугуна, — кричал мастер над ухом Луки Матвеича.
— Да-а, — задумчиво произнес Лука Матвеич, когда отошли немного от печи, и спросил у подошедших рабочих, каталей, подвозивших руду и кокс к подъемной машине: — И сколько они получают за завалку печи за день, татары?
— Восемь гривен в день, — ответил Иван Гордеич. — Наши, русские, промежду ними работающие, — рубль.
В это время открыли конус одной из домен, и из нее вырвались тучи темнорыжего дыма и длинные языки пламени и окутали все вокруг. Видневшиеся на загрузочной площадке домны маленькие человеческие фигуры засуетились и исчезли в дыму и огне. Иван Гордеич пояснил:
— Ад. Прошлый год на пасху вот также открыли конус, чтобы материал засыпать, а вместе с материалом и татарин провалился в печь. Голова от чада закружилась, должно. Русские-то на пасху и рождество не работают.
Лука
— Значит, восемь гривен за эту работу получают. А хозяин, Суханов, за прошлый год получил восемьсот тысяч рублей прибыли. Вот она какая разница выходит.
— Восемьсот тысяч! — удивленно воскликнул подошедший друг Ивана Гордеича, каталь Гараська. — Вот куда наши денежки идут.
В мартеновском цехе, разговаривая с молодым завальщиком печей, Лука Матвеич спросил:
— Хватает с жинкой заработка?
— Не женат я! — крикнул парень и, взглянув на окошко в печи, где гудело и слепило глаза пламя, сказал: — Тысячи пудов кидаю материалу в эту прорву, а жениться все одно не на что.
Лука Матвеич посмотрел на окошко, на белое пламя в гудевшей печи и тоже крикнул парню:
— А вот молодой Суханов недавно сел играть в карты с офицером одним и выиграл себе жену. Двадцать пять тысяч стоила ему эта жена!
— Двадцать пять тысяч! — воскликнул парень и, глянув по сторонам, сказал: — Нам копейку с пуда материала недавно скинули. Выходит, на жинку сынку хозяин урезку нам сделал. А мы все молчим и работаем.
— Зря молчите. Давно надо бы потребовать увеличения заработков и еще кое-чего побольше, — как бы между прочим проговорил Лука Матвеич и пошел прочь.
Парень подумал немного, потом подошел к товарищам и о чем-то заговорил с ними, таинственно посматривая по сторонам и куда-то кивая головой.
А когда пришли в прокатный цех, дед Струков спросил:
— Ну, все показал, всю нашу жизнь, язви ее? У нас только что одному человеку штука ударила в живот и спалила все нутро. В больницу повезли, а на что она теперь ему! Эх, язви вас, погибели на вас нету, проклятых! — отчаянно взмахнул он рукой.
Луку Матвеича и Леона окружили свободные вальцовщики.
— Возмущаться мало, старина, надо действовать, — сказал Лука Матвеич. — В Петербурге вон рабочие одного из таких же больших заводов весь завод остановили из-за товарищей и предъявили хозяину требования улучшить рабочую жизнь.
— Это на Обуховском? — спросил Александров. — Слышали мы об этом.
— Вот и вы — поднялись бы все, как обуховцы, да и заявили бы им, правительству и хозяевам: «Сократить рабочий день до восьми часов, не то не будем работать!»
— Так они и сократят, — сказал кто-то.
— Всем рабочим классом подняться — сократят.
— А что ж, дельные слова. Давно пора подыматься против такой жизни, — как в колокол ударив, гулко проговорил огромный человек в синих очках на лбу — вальцовщик Щелоков.
— Да и на самом деле: сколько еще можно терпеть такую жизнь и то, как они измываются над рабочим человеком?
— Остановить все работы — и шабаш! Брешут — поддадутся.
И заговорили вальцовщики, и зашептались о чем-то, крепче сжимая клещи в руках и беспокойно поглядывая по сторонам.