Искры
Шрифт:
Минут через десять в камеронную вошел дядя Василь.
— Жив-здоров, монах? Насилу добрался, пралич его с ногами такими. Ну, здорово!
— Здорово, дядя Василь. Ты что, заблудился?
— Не-ет, нарочно к тебе завернул, хотя и не по пути. Ты чего загоревался? Скучно в келье этой сидеть? — бойко говорил он и, заметив, что на полочке нет иконы, спросил: — А куда Пантелеймон делся?
— От Чургина спрятал, он не любит, — ответил Леон и рассказал, как штейгер хотел исправить насос. — Больше всего за ключ обидно, дядя Василь. Дай, говорит, на три четверти. Ну, я и меряю четвертью, а только нет таких.
Дядя
— Четвертью? Да ты бы сажнем еще померял! Ох, уморил, пралич тебя, — захохотал он на всю камеронную, тряся бородкой, и, подойдя к ящику, стал перебирать ключи.
— Вот гляди, этот и есть трехчетвертовый. Не по длине, а вот по этому месту, каким он за гайку хватает, по щечкам, и узнавай. Дюймы ты знаешь? Делить их умеешь — на четвертушки, на восемь осьмушек?
— Умею.
— Ну вот. Этот вот пять осьмых, этот — три осьмых, — перекладывал он ключи.
— Как бы ж он так сказал! А то… Про икону, небось, сказал: хорошее, мол, дело, камеронщик. А вот показать в работе…
— Ну и хрен ему с редькой! Я тебе еще сто раз покажу, — сказал дядя Василь, отходя от ящика. — Разве от них дождешься когда помощи? На них деньги тратили, учили их, дураков, а мы на лешего им сдались, чтоб они нас учили. Еще, гляди, на ихнее место залезет какой из шахтеров, молоточки золотые себе нацепит. — Он некоторое время помолчал и убежденно заключил: — Нет, Левонтий, сами мы должны один другого учить. Кто какое дело знает, тот и должен товарищу показать. Я тоже — когда учился… Ну, я подался, после загляну. — Схватив коптилку, он быстрыми шажками побежал из камеронной.
Леон полюбил Василия Кузьмича с первого же дня работы в шахте за искренность и теплоту, с какой старик относился к нему. Как все старики, дядя Василь мог из-за пустяка накричать, выругать, злился, когда делалось не так, как ему хотелось, часто переделывал работу заново, и, тем не менее, в шахте любили его.
Но Леону непонятно было: человека на седьмом десятке жизни нужда загнала в шахту, а он не только никогда на это не жаловался, а, наоборот, своими шутками-прибаутками и забавными историями веселил людей, поддерживал в них бодрость духа. О себе скажет иногда слово какое нерадостное и замолчит, точно обмолвился. Или вот сейчас: начал — и не договорил, а в другой раз и не вспомнит.
А был дядя Василь такой же человек, как и все. Он достаточно пережил на своем веку, да не видел пользы в том, чтобы говорить об этом. Умудренный опытом, не зная как следует букваря, он с душой передавал молодым рабочим все, что знал, и не было в районе шахты, где не работали бы его ученики. Но как он добился этих знаний — молчал. Не хотел он расхолаживать молодых людей и разочаровывать их горестными рассказами о том, какой ценой доставалась ему шахтерская наука.
Дня через три дядя Василь опять зашел к Леону.
— Здорово, монах! Откачал? — зашумел он на пороге.
В камеронной было грязно и неуютно. Присланные монтером слесари не знали насоса «Блек» и проканителились с ним до полуночи. Вода вышла на плиты, залила штрек и добралась до камеронной, остановив все работы. Тогда пришел сам монтер, любимец штейгера, устранил дефект и приказал Леону никому не говорить, что он сделал:
— Пусть дураки голову себе ломают.
Кончилось
— Насилу откачал, дядя Василь. Тут такое было у нас, что я думал, Чургин монтера утопит.
— И правильно. Зазнался, собака, — одобрительно заметил дядя Василь и рассказал, как монтер посылал слесарей на работу: даст наряд, а как его выполнить, пусть человек догадывается сам. — Никому не показывал, как делать, а когда слесаря не сделают вот как с насосом твоим, он сделает сам, да и хвалится по всей шахте: мол, вот я какой! Словом, подлый человек. А ты вот послушай… Ох, пралич его расшиби совсем! Да-а, третьего дня, значится, ребята той артельки, какая на место Кандыбина заступила, позаревать вздумали маленько. Потушили это свои бахмутки и залегли в девятом уступе. Ну, лежат себе, притаились, да вскорости и заснули. А Гринька… Да ты его знаешь, рябой такой. Ну, этот возьми да и не засни — так только задремал. Глядь, коптилка блеснула — и прямо к ним. Да-а, подлез он потихоньку и ложится рядком с ними, а коптилку задул. Ой, и хитрый, пралич его насовсем!
— Да ты про кого?
— А вот слушай. Ну, и спит, Гринька сказывал, да еще и похрапывает. «Это не зря он приперся», — думает себе Гринька да толк одного, толк другого. «Тикай, говорит, черти! Он возле нас лег и притворился сонным, храпит даже!»
— Да ну? — рассмеялся Леон. Он уже начал догадываться, о ком идет речь, но ему интересно было послушать, что было дальше.
— Ей-бо! — перекрестился дядя Василь. — Да-а. Ребятки как вскочат — да за бахмутки. А в потемках как их найдешь? Да тикать! Ох, что было, истинный бог. Как мыши от кота разбежались! А Чургин лежит себе да похрапывает. Вот до чего выдумчивый, пралич его!
— Ну, а зачем он так?
— Да ты слушай дальше. На другой день глядит он на доску объявлений, а там мелом написано: артель эта дала угля на десять вагонов меньше. Он старшого к себе: мол, это почему такая работа у вас вышла? Ну, старшой ему то да се, Илья Гаврилыч, вагонов, мол, нету, пятое-десятое. Мелет ему, как мельница, шельма! А Чургин серьезный такой, молчаливый. Стоял, стоял, брехню его слушал, а потом потихоньку такую речь повел ему: ежели, мол, ребята будут так работать, а ты так болтать — вам плохо будет и меня подведете здорово. И приказал, чтобы артельные промежду собой потолковали и непременно больше подрядчиков выработали… А ты знаешь, как ребята двух других артелей работают? Зашибают деньгу здорово — больше, чем у подрядчика, а никогда и часу не пересидят. Вот, скажи, как все идет у них ладно!
Дядя Василь выглянул за дверь, подсел ближе к Леону и, понизив голос, спросил, с хитрецой заглядывая ему в глаза:
— А я так думаю: артельки-то, — указал он головой куда-то, — не сам Гаврилыч собирает, а? Хлопочет он об них больно здорово.
— Не знаю, дядя Василь, про это.
— Гм… А скажи: он тебе не сродственником доводится? Ты не кройся.
— Так, знакомый.
— Не верю, — недовольно махнул рукой дядя Василь и встал. — Ну, да все одно. А только он молодчина — наш человек и ученый парень. Это не штейгер или управляющий. Это — нашей кости человек, шахтерской.