Искры
Шрифт:
— Я поговорю с нею сам.
Дверь отворилась, и на пороге гостиной показалась Ульяна Владимировна.
— A-а, Илья Гаврилович! Забыли вы нас, совсем забыли, — приветливо заговорила она, идя навстречу Чургину. — Здравствуйте, здравствуйте, дорогой!..
За чаем Ульяна Владимировна и Чургин вели разговор в самом непринужденном тоне, и Оксана удивлялась: люди терпеть друг друга не могут, а со стороны посмотреть — друзья.
Ульяна Владимировна ожидала, что Чургин будет говорить о предложении Овсянникова, и мысленно готовилась
— Ульяна Владимировна, мне необходимо поговорить с вами, — сказал Чургин, вставая из-за стола.
— Я к вашим услугам, Илья Гаврилович, — с любезной миной проговорила Ульяна Владимировна и пригласила Чургина в кабинет, а когда он вошел, закрыла дверь и устало опустилась в глубокое кресло.
Чургин сел на диван, закурил и, выпустив изо рта колечко дыма, сказал тихим, ровным голосом:
— Ульяна Владимировна, скажите: что это у вас за срочная необходимость выдавать Оксану замуж? Ведь это ни вам, как матери, ни нам, родственникам, ничего не даст, кроме разве того, что Оксана вечно будет корить нас. Право, я не вижу никакой нужды мешать ей продолжать образование.
— Вы напрасно беспокоитесь, Илья Гаврилович. Неужели вы допускаете, чтобы я, мать, желала худа своей дочери?
— Не допускаю. Именно поэтому мне и непонятно, зачем вы требуете от Оксаны, чтобы она оставила ученье и приняла предложение Овсянникова.
— Да, но ведь я уже согласилась с Ксани отложить решение этого вопроса до окончания гимназии.
— Но после гимназии Оксана поедет на курсы. Неужели Овсянников согласится ждать еще четыре года?
— Насколько мне известно, Виталий нравится Оксане, и нам с вами неудобно решать такие вопросы за них, — уклончиво проговорила Ульяна Владимировна.
— А мне известно, что он не так уж нравится ей, и тут уже вам действительно не следует решать за нее, — грубовато ответил Чургин.
Ульяна Владимировна, теряя терпение, сказала:
— Мы спорим преждевременно. Ксани окончит гимназию, тогда видно будет: захочет — выйдет замуж за Овсянникова, не захочет — не выйдет.
— И вы можете дать слово, что это так и будет?
— Я не понимаю вас, — вставая с кресла, ледяным тоном ответила Ульяна Владимировна. — Вы так говорите, словно я обязана давать вам отчет в своих намерениях и действиях.
Чургин тоже встал, сдержанно, но твердо проговорил:
— Да, что касается Оксаны, обязаны.
— Вы странно себя ведете, милостивый государь. Я мать и я не потерплю, чтобы мне приказывали!
— Успокойтесь, Ульяна Владимировна. Вы воспитательница, а мать ее живет в хуторе. Кстати, я говорю и от ее имени, если угодно. И считаю нужным предупредить: если вы попытаетесь все же выдавать Оксану по каким-либо соображениям замуж, я приеду и увезу ее от вас.
Ульяна Владимировна опустила голову,
— Господин Чургин, я прошу вас оставить мой дом. Немедленно Прошу вас. Вон! Вон из моего дома! — вдруг крикнула она, утратив все свое хладнокровие.
Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Оксана.
Чургин враждебно посмотрел на Ульяну Владимировну. Лицо его было сурово, брови нахмурились. Еле сдерживая себя, он сказал:
— К вашему неудовольствию, покойник Владимир Владимирович удочерил Оксану, и она является такой же хозяйкой в этом доме, как и вы. Прикажет она мне удалиться — я уйду. Впрочем, мне пора. Все, что я хотел вам сказать, сказано.
— Илюша! Мама! Господи, что произошло? — бросилась Оксана к Чургину, потом к Ульяне Владимировне.
Ульяна Владимировна, отвернувшись, молчала.
Чургин взял Оксану под руку, и они вышли из кабинета.
— Ты должна учиться не только для себя, — прощаясь с Оксаной, сказал Чургин. — Ты — дочь простых людей и никогда этого не забывай, сестра, как бы и кто бы ни пытался отдалить тебя от всех нас, твоих близких.
Оксана опустила голову. Чургин, обняв ее за плечи, заглянул в лицо, молча поцеловал в щеку и пошел вниз по лестнице.
Выйдя из особняка Задонсковых и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он направился к Луке Матвеичу. Шел и думал: «Оксана, сама того не зная, постепенно приобщается к нелегальной работе. Удастся или нет привлечь ее к революционной деятельности?» Чургину хотелось, чтобы это удалось, но он трезво смотрел на вещи и мысленно сказал: «Нет, сейчас не удастся. И именно поэтому надо отправить ее в Петербург, а от Луки взять письмо. Там она может решительно повернуть к нам… Да, надо Леоном похвалиться: толковый парень, на лету все схватывает».
Глава седьмая
Уехала Алена, и опять у Леона уныло потянулись длинные шахтерские дни.
В пять часов утра он уходил на работу, в семь вечера возвращался домой и больше никуда не ходил — некуда было. Только книги и были ему утехой, и он читал их, читал до рези в глазах.
Не слышно было по вечерам в шахтерском поселке ни смеха девичьего, как бывало в хуторе, ни звуков гармошки, ни песни удалой. Лишь безголосые пьяные шахтерские ребята хрипло горланили под окном, да ругань и драки вихрем проносились по улице, оставляя за собой звон разбитых стекол.
Как горят по утрам зори, какими цветами раскрашивает солнце облака — шахтеры не видели, да и самих-то их нигде не было видно. Только черная лента угольных платформ ежедневно убегала от шахты на станцию, и по этому можно было понять: там, в глубоких лабиринтах подземелья, идет жизнь, маются люди, думая о том, чтобы заработать на хлеб и картошку и отоспаться на седьмой день изнурительной долгой недели, да нерадостны были и эти седьмые, воскресные дни…
В одно из воскресений, навестив сына Дубова в больнице, Леон направился на базар. На днях он получил письмо из хутора и надеялся на базаре встретить Фому Максимова.