Искры
Шрифт:
Домой Леон пришел невеселый. Не первый раз он наблюдал, как подрядчики обсчитывали рабочих, но объяснял это случайными недоразумениями. Теперь он понял, что начальство шахты знает о произволе подрядчиков и не борется с ним. «Значит, и начальство, и подрядчики — все заодно. Все, у кого есть деньги и власть, одинаковы — и в хуторе, и на рудниках, и в городе. Рабочие — это скотина, „товар“, как учитель говорил на прошлом занятии, и с ними можно поступать как кому захочется. Но, черт возьми, всегда это так не будет! Учитель верно сказал: „Настанет час, подымется мускулистая
Варя стирала. Белая пена крупными пузырями собиралась у краев корыта, отливала сизыми переливами. На табурете лежало мокрое белье, на полу — рабочая одежда.
В люльке Чургин-младший играл красной побрякушкой.
— А начальник где? — спросила Варя.
— Обещался прийти во-время.
— «Во-время» — это говорится с тех пор, как мы поженились. А ты чего такой скучный?
— Получку получил. Одиннадцать двадцать две, да полтинник конторе отдал.
— За что?
— А поди спроси. Артельщик сказал — за опоздание. Да у меня что. У одной трояк Жемчужников вывернул. — Леон не сказал, что ударил подрядчика.
— Так уж заведено, — спокойно заметила Варя. — Обсчитывали и будут обсчитывать. Чего же разволновался из-за полтинника? — Она вытерла руки о фартук, поставила кастрюлю с борщом на плиту и стала собирать на стол.
— Из-за полтинника. Ты бы поглядела, что там сегодня делалось!
Леон рассказал о разговоре шахтеров возле доски объявлений.
— Да что он, с ума, что ли, сошел Илюша? — взволновалась на этот раз сама Варя. — Доштрафуется, пока где-нибудь камнем не угадают. И шахтер прав: он штрафует подрядчиков, а те — рабочих.
Минут через двадцать пришел Чургин. Глянув на кастрюлю, на стол, он виновато спросил:
— Я не опоздал? Задержался маленько.
— И зачем ты, Илья, с Жемчужниковым связываешься? — напустилась на него Варя. — Что, она — твоя, шахта эта проклятая, или тебе голова своя надоела?
— В чем дело, милая? — спокойно спросил Чургин, сделав вид, будто не понимает, о чем идет речь.
— А в том, что когда-нибудь подрядчики рассчитаются с тобой за эти штрафы, да и шахтеры своим карманом отдуваются за них.
— Я их по началу штрафую, а потом выгоняю. Это тебе, наверно, известно, милая. А обсчитывать эти грабители все равно будут, это неизбежно. Скоро мы их поприжмем.
— Смотри, как бы они тебя не поприжали где-нибудь в темном углу. А Леву за что оштрафовали? Он же не у подрядчика работает. Что, у вас и в конторе грабители сидят?
— Там-то самые главные, — сказал Чургин.
— Парень раньше всех на работу уходит, а с него полтинник за опоздание удержали, — продолжала возмущаться Варя.
— Очевидно, «по ошибке», как они всегда говорят. А твой брат не говорил тебе, как он «учил» Жемчужникова считать? Ты спроси-ка у него.
— Ударил?
— Нет, поцеловал.
После обеда Леон взял гармошку, хотел выйти на улицу, но Чургин остановил его:
— Нам с тобой сегодня «арифметику» сдавать. Через час, — предупредил он.
— О чем будет речь?
Чургин достал из-под этажерки, с потайной полки, брошюру и показал ее. Леон прочитал: К. Маркс.
Сев на скамейку под окном казармы, Леон задумался: «„Наемный труд и капитал“. Новое что-то. Интересно, где Илья берет эти книги? Неужели Оксана присылает? Эх, Илья, Илья! Где ты раньше был и почему не вытащил меня из проклятой Кундрючевки? Теперь я был бы уже совсем другим человеком. Ну, да я все равно догоню тебя, брат. Да, шахтеры, рабочие люди на самом деле дальше мужика видеть способные. Вот в чем их сила». И опять Леон вспомнил об Алене. Прошел уже почти год, как они виделись в последний раз. «Какова она теперь стала? А может, она совсем теперь не такая, какой была? Может, уж вышла замуж за богача?» — возникал у него вопрос за вопросом. Чтобы отвлечься от невеселых дум, Леон растянул мех гармошки и заиграл песню.
Кругом было тихо и нелюдимо. От керосиновых фонарей, освещавших шахту, ввысь уходили белые лучи. В окнах казармы уныло краснели тусклые огоньки. Пахло квашеной капустой, горелой картошкой, чесноком.
Рабочий с ведрами воды на коромысле, проходя мимо Леона, спросил:
— Чего так невесело играешь? Получка нынче, никак, гулять будут до утра.
Через выгон от пивной двигалась черная точка с коптилкой. Подходивший хрипло распевал:
Ой ты, конь, ты мой конь! Как поймаю, зануздаю шелковой уздой.Леон ударил по клавишам гармошки, и звуки веселой, удалой песни понеслись над поселком. Черная точка на выгоне остановилась, замахала лампой, что-то крича, но Леон ничего не видел и не слышал: склонясь над гармонью, он слушал только ее.
Варя подошла к окну, отдернула занавеску.
— И в кого он удался такой, родимец? — любовно произнесла она и, взглянув на Чургина, спросила: — Ты спишь, Илюша?
Леон сделал искусный перебор и, меняя строй, с минорных тонов начал старинную грустную песню. Он играл ее не спеша, переходы делал плавно, мягко, и было похоже, что не гармонь это играет, а поет человеческий голос, и от его безутешной грусти щемило сердце.
Чургин сидел за столом, прислонясь к стене. Голова его была слегка откинута, глаза закрыты, рука застыла на книжке, и лишь по тому, что брови его были приподняты, было видно, что он о чем-то задумался.
Звуки Леоновой гармошки вернули его к временам далекой юности. В памяти проплыла родная деревня, качели на опушке леса, шумные хороводы парней и девок, говорливые гармошки с колокольчиками. Потом вспомнилось другое. Босой, с сумой за плечами, он пешком идет вместе с другими односельчанами из Воронежской губернии, выпрашивает по дороге кусок хлеба, покошенную одежду, табаку на цыгарку — и так до самого «привольного» юга. Потом — шахта, пинки десятников, драки пьяных шахтеров, смерть отца, матери. Он, молодой Чургин, падает духом, но подбадривает себя надеждами на лучшее будущее и упорно читает. Читает книжки, журналы, изучает горное дело. И вот он — отец семьи, а все кругом как было, так и осталось: мерзкое, постыдное, недостойное человека. Как изменить эту жизнь? Как, какими средствами повернуть эту судьбу и дать человеку, шахтеру счастье?