Искры
Шрифт:
– А я чуть не бросилась к огнетушителю! – признаюсь я.
– Заметь, как легко они обсуждают материалы, технологии и гарантии. Человек с улицы, не имеющий представления о требованиях к строительству, доверится им не глядя.
– И как ненавязчиво выманивают предоплату. Если бы у нас были паспорта на Валерия и Евлампию, мы бы уже диктовали им данные и подписывали бы договор.
– Лопата, – произносит с усмешкой Адамов.
– Чего?
– Валерий и Евлампия Лопата, – говорит он.
– Точно, – осеняет меня. – Я так хотела отомстить тебе за Евлампию, что даже не подумала, как нелепо это звучит!
И мы начинаем хохотать. Смеемся, как безумные. До слез.
–
– Какая разница? – хихикаю я. – Ну, чудики, что с того. Лишь бы были при деньгах.
– Заметила, что они очень неохотно провели нас по территории? – спрашивает Адамов.
– Кстати, да, – отвечаю я, кивнув. – Разрешили пройтись только возле ближайших домиков и пустили только внутрь первого из них.
– Я видел людей, – признается он. – Вдали, на третьей линии. Строителей. Возможно, туда не пускают, чтобы посторонние не увидели объект на стадии отделки. Заштукатурят опасный утеплитель, зашьют проводку в кабель-каналы, спрячут другие косяки, сдадут дом жильцам, и готово.
– Эти дома строят те же люди, которые реконструировали торговые центры. Если они используют те же методы, то эти строения – пороховые бочки, – задумчиво протягиваю я. Теперь мне не до смеха. – Но как это проверить? Как доказать?
– Я подумаю, – обещает Данила. – Куда тебя везти?
Я бросаю взгляд на часы, затем на поворот впереди.
– Знаешь… а отвези меня к Бате. Сможешь? Мы все равно за городом, отсюда километров двадцать, наверное.
– Конечно, – отвечает он.
– Там вот, – я указываю на отворот, – нужно повернуть.
– Знаю, – кивает Данила.
Я поворачиваюсь к нему, смотрю с удивлением.
– Ты был в его новом доме?
– Да.
– Ух ты.
– Там целая ферма. Петровичу теперь скучать некогда.
– Точно, – растерянно говорю я. – Он купил ее, чтобы было где держать Огонька. – И тут наконец до меня доходит: – О… так ты приезжал к нему? К Огоньку?
Адамов кивает.
– Это ведь я забрал коня у цыган. Он был грязным и тощим. Увидев его, я уже не мог пройти мимо.
– Батя никогда не говорил. Упоминал только, что один из его ребят привел коня в часть, а потом приехали цыгане, начались разборки, пришлось вызывать полицию…
– Он тогда не выдал ни меня, ни коня, – с улыбкой признается Данила. – Закрыл Огонька в гараже семьдесят первой части и устроил все так, что, когда полицейские открыли ворота, внутри уже никого не было. Правда, ему впопыхах пришлось прикрыть кучку навоза, бросив на пол свою боевку, но это были мелочи! Он у тебя мировой мужик, реально. А сколько еще моих косяков ему приходилось покрывать, только один бог знает!
– И почему у меня так и не получилось сложить дважды два? – Я изумленно трясу головой. – Вряд ли кто-то, кроме тебя, мог учудить подобное. Украсть коня – с ума сойти! – На мое лицо невольно прорывается улыбка. – Знаешь, отец ведь и не собирался оставлять его себе. Он устроил Огонька в одну из местных конюшен, платил за содержание, а мы с братьями приезжали по выходным, чтобы ухаживать и видеться с ним. Это было лучшее время: я словно расцветала от общения с Огоньком. Он невероятно умный и добрый.
– Это правда, – соглашается Данила.
– Мне сейчас даже стыдно стало, – признаюсь я, глядя на заснеженные поля и деревья за окном. – С тех пор как я пошла против воли Бати и поступила в академию, у нас с ним были довольно натянутые отношения. Во мне кипела обида за то, что он не поддержал меня, и мне хотелось во что бы
– По-моему, ты плохо знаешь Петровича. То, что он отговаривал тебя от поступления в академию, еще не значит, что…
– Понимаю, – говорю я, перебивая Данилу. – Просто мне хотелось, чтобы он обрадовался моему решению. Мне так нужна была его поддержка! Я в тот момент чувствовала, что иду против всего мира со своим решением стать пожарным!
– И он тобой гордится. У вас больше нет причин ссориться. Ты ведь знаешь, что все, что он делает, это для твоего блага? Даже когда ворчит. – Адамов задумывается о чем-то и делает глубокий вдох. – Я обязан всем твоему отцу. Он бесчисленное количество раз орал на меня, злился, взывал к моей совести, угрожал и наказывал. Но без всех этих выволочек моя башка так и не встала бы на место.
– О чем ты?
– Я никому не рассказывал, но Батя спас меня от тюрьмы. Мать растила меня одна, и ее авторитета не хватало на то, чтобы заставить меня слушаться. В шестнадцать я связался с подростковой бандой, и мы избили мужика на улице. Вывернули его карманы, забрали деньги, напились. Я был в хлам, когда нас задержали. Сейчас мерзко даже думать, что мама видела меня в таком состоянии, когда ее вызвали в отделение. Мне угрожали статьей, и я уже готов был к такому развитию событий, но вмешался Петрович. Они с матерью учились вместе, и она не знала, к кому еще обратиться за помощью, кроме как с своему однокласснику. Его авторитет и связи сделали свое дело: меня отпустили под его поручительство, и вот уж он-то меня не жалел, в отличие от матери. Суровая школа жизни Петровича открыла для меня новые горизонты: курс для юных пожарных, летний военный лагерь для подростков, где тот был воспитателем, ранние подъемы, марафоны, строевая подготовка, качалка, полоса препятствий, триатлон. Я ненавидел и боялся его. Уважал и был благодарен. Сбегал, возвращался, снова сбегал. Потом он устроил меня к себе в часть и заставил пойти учиться. И только спустя пять лет, когда позади было уже бесчисленное количество конфликтов с ним, я вдруг понял, что другой судьбы и не хотел бы. Так моя ненависть к нему переросла в любовь. Батя был моим наставником, тренером, начальником, и он, в конце концов, заменил мне отца. Такое не проходит бесследно. И пусть мы видимся нечасто, но мы всегда на связи.
– Вот почему он так быстро узнал про обрушение в торговом центре, – осеняет меня. – Ты позвонил ему.
– Да. Но какая разница? Чуть позже ему бы сообщил Рустам. Так положено – обзванивать всех близких пострадавших. Разве тебе не приятно, что отец тут же примчался в больницу?
– Я и сама не знаю, – отвечаю я честно. – Часть меня была рада, другая часть – все еще обижена. А третьей части меня все еще кажется, что я этого не заслуживаю.
– Чего именно?
– Всего этого. – Я улыбаюсь, но душевная боль такая сильная, что улыбка выходит вымученной и нескладной. – Петрович не обязан был брать в семью оставшуюся после пожара сиротой девочку. У него были свои дети, которых тоже трудно растить без жены – ее звали Натальей, она скончалась от рака за пару лет до этого, и я никогда ее не знала. У меня не было других родственников, поэтому меня направили бы в детский дом. А вместо этого я получила собственную комнату, теплую постель, заботу и уход. Теперь мои обиды выглядят как неблагодарность, но это из-за того, что я ужасно боюсь разочаровать отца. Он столько вложил в меня…