Искры
Шрифт:
Рита Дакота – Нежность
– Я слышала, как вы с отцом вспоминали сегодня тех ребят, что погибли, – говорю я, когда машина выезжает на шоссе.
Нам удалось смыться из дома незамеченными, и, надеюсь, Адамов успеет вернуть меня обратно до завтрака, иначе Батя сильно удивится, обнаружив, что гости исчезли.
– Моих сослуживцев? – спрашивает Данила.
– Да, – мне приходится прочистить горло прежде, чем продолжить. – Прости, если тебе больно говорить об этом.
– Твой отец знал
– Он со мной такие вещи не обсуждает. Предпочитает не говорить о грустном. Но я знаю, что именно из-за подобных трагедий отец и не хочет, чтобы я служила в части. Он боится потерять меня, как терял друзей, коллег и подчиненных.
– У нас такая работа. Мы соглашаемся на нее, зная, что каждый день будем рисковать своей жизнью ради спасения других. Конечно, твой отец не хочет тебе такой участи.
– Значит, ты из-за этого перешел в дознаватели? Потому что так и не оправился от потери?
Данила молчит. Делает глубокий вдох, затем шумно выдыхает и пожимает плечами.
– Штатному психологу я говорю, что оправился, – тихо произносит он. – Но даже ему ясно, что от такого никогда не оправиться до конца. Я перешел в тот момент, когда почувствовал себя бесполезным. Когда понял, что не смогу работать без того, чтобы не вспоминать своих ребят. Не смогу работать в другой команде. Мне просто нужна была передышка. Предложили попробовать перейти, я согласился.
– Но тебе ведь нравится то, что ты сейчас делаешь?
– Нравится. Бывает, не хватает адреналина, как на боевых выездах, но это компенсируется удовлетворением от раскрытого дела. Хотя… – он качает головой, – многое здесь тоже по-дурацки устроено. Большая нагрузка, куча выездов, бумажных дел, справок, отчетов, какой-то ерунды, отнимающей время. Выполняешь работу за десятерых, не высыпаешься, но при этом ограничен рамками, если хочешь сделать больше в каком-то конкретном случае. Иногда ощущаю, будто занимаюсь мышиной возней, топчусь на месте. – Данила бросает на меня короткий взгляд. – С другой стороны, мои погибшие товарищи и этого не могут сделать. У них ничего больше нет.
– Что произошло в тот день?
– Взорвались чертовы газовые баллоны.
– Мне очень жаль, – говорю тихо.
– Все говорят, мне повезло. Я даже не успел войти. Шел последним, спасла кирпичная стена. Меня сбило с ног ударной волной, но на теле ни царапинки. Странно называть такое везением. Всю оставшуюся жизнь я проживу с ощущением, что, будь тогда расторопнее с рукавом, и разделил бы их участь. Мы всегда были вместе, всегда друг за друга горой. И в тот день тоже должны были…
– Я понимаю это чувство. – Мой голос звучит словно чужой. – Когда казалось, что Артём не выживет, моей единственной мыслью было: почему я не была рядом с ним, когда все произошло? Мы должны держаться друг друга, не отходить далеко. Я все прокручивала в голове каждую секунду и пыталась понять, как так вышло, что он отстал. Хотя в том аду было крайне сложно ориентироваться, никто и не ждал, что весь расчет пойдет держась за руки, как в детском саду. Мы выполняли задание, искали пострадавших, боролись с огнем, и на месте Артёма мог оказаться кто угодно. Любой из нас! Даже я.
– Вот поэтому я легко
Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Жаль, у меня нет сверхспособности, позволяющей читать мысли. Данила кажется искренним, но я ужасно боюсь ему по-настоящему довериться. Кажется, будто по объятому пламенем дому гулять безопаснее, чем позволить себе поверить в то, что этот парень не разобьет мое сердце снова.
* * *
Через полчаса мы уже крадемся по извилистой темной дороге в сторону стройки. Машину пришлось бросить в трехстах метрах, чтобы нас никто не заметил. «Солнечная деревня» еще спит: в домах, что уже достроены, темно. В офисе продаж тоже, горит лишь пара фонарей вдоль дороги. Мы направляемся к дальним строениям – тем, что только возводятся и в которых идет отделка. Если удастся что-то найти и сделать фото, будет просто отлично.
– Что-то не видно охраны, – оглядываюсь я по сторонам.
На въезде стоит несколько бытовок, в их окнах темно.
– Может, спят? – шепчет Данила.
– Или они не тратятся на такую мелочь, как охрана, – предполагаю я. – Кто полезет в такую глухомань, кроме нас?
– Кто-то все равно должен быть, так что не расслабляйся.
Лунного света достаточно для того, чтобы неплохо ориентироваться, но, подойдя к одному из домов, Данила включает фонарик, чтобы осмотреть фасад.
– Этот дом каркасный, – объясняет он, рассматривая стену. – Вот здесь, под отделкой, будет скапливаться конденсат. И если он не сгорит, то сгниет через пару лет. Намеренно или нет, но эти ребята пренебрегают любыми строительными нормами.
– Посмотрим внутри? – предлагаю я.
Адамов направляет фонарик на дверь, обтянутую полиэтиленом.
– Проникновение со взломом? У меня нехорошее предчувствие.
– Поздно отступать. – Я поднимаюсь по ступеням, поворачиваю ручку, и… дверь поддается. – Прошу!
– Жди снаружи, – командует Данила, входя внутрь.
– Еще чего! Тут такой дубак! – пытаюсь сопротивляться я. – О, кстати, разве это не тот утеплитель? – указываю на гору прямоугольных панелей, наваленных справа от двери. Вхожу следом и закрываю дверь. – Самое время оглядеться. Интересно, они уже провели сюда электричество? Ух ты, симпатичная отделка!
– Посмотрю проводку, – шдается Данила, отправляясь исследовать дом.
– А я пока сделаю фоточки, – говорю я, подсвечивая себе телефоном. – Похоже, они используют коридор как склад. Тут какие-то коробки, я пофоткаю все, что внутри.
Открываю, разглядываю стройматериалы, делаю снимки, периодически прислушиваюсь к шагам Данилы в соседней комнате, как внезапно шум с другой стороны заставляет меня вздрогнуть. Кто-то поднимается по ступеням!
– Данила! – шепотом ору я.
И в этот момент дверь открывается, и мне в лицо ударяет свет фонарика. С трудом получается разглядеть того, кто на пороге. Их четверо. Какие-то мятые, сонные мужики в телогрейках. Они наперебой начинают разговаривать на непонятном мне языке, что-то возмущенно кричат, машут руками, тычут в меня пальцами, и я пячусь назад в ту сторону, где скрылся Адамов.