Испанка
Шрифт:
Молодой моряк остановился на пороге.
— Кто говорит, что все пассажиры «Чайки» погибли? — спросил он торжественным голосом.
— Да, все… — простонал Росиньоль.
— Кроме меня. Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери.
Фабьен и Бланш с радостным криком бросились к моряку.
— Шамери, брат мой, — проговорил Фабьен, — этот человек сейчас поразил насмерть вашу мать.
Моряк бросился в соседнюю комнату, куда уже была перенесена маркиза.
Но она все еще была без чувств.
— Маркиза не проживет и ночи, — объяснили призванные доктора после короткого консилиума.
Они
Спустя два дня Альберт де Шамери и Фабьен д’Асмолль возвращались с кладбища.
— Фабьен, брат мой, — проговорил после долгого молчания моряк, — ты поможешь мне исполнить последний долг?
Фабьен вздрогнул.
— Дворянин, — продолжал Альберт, — потерявший честь, опозоривший свое имя женитьбой на распутной женщине и ради нее питающий ненависть к нашему дому… человек, убивший нашу мать, должен погибнуть.
— Быть по сему! — решительно сказал Фабьен и подал своему брату руку.
Они отправились в Флорентийскую улицу в дом господ де Шамери-Шамеруа.
Человек, явившийся в отель во время обморока маркизы, назвавший себя Альбертом де Шамери и рыдавший над трупом маркизы, — был не кто иной, как Рокамболь.
Бланш была еще грудным ребенком, когда пропал ее брат; в отеле уже не было никого из старых слуг; маркиза умерла, не придя в сознание; следовательно, владея документами, Рокамболь смело сделался маркизом Альбертом де Шамери.
Весьма понятно, что он придумал ловкую историю чудесного спасения его с потонувшего брига «Чайка», а также объяснил опоздание приезда в Париж.
Андрэ де Шамери горько раскаивалась, что вышла замуж за барона, так как Росиньоль разрушил все ее планы известием, что молодой де Шамери жив и возвратился в Париж.
Мнимый маркиз де Шамери и Фабьен д'Асмолль подали лакею свои визитные карточки и прошли в гостиную.
Барон, сидевший в комнате жены, тотчас же вышел к ним.
Он узнал Фабьена, с которым когда-то был знаком, и знал, что он жених Бланш де Шамери.
Рокамболь заговорил первый.
— Имею честь видеть господина де Шамеруа?
— К вашим услугам, — отвечал барон.
— Меня зовут маркиз Альберт де Шамери. Барон почтительно поклонился.
— Милостивый государь, — продолжал Рокамболь, — два дня тому назад я вернулся домой после восемнадцатилетнего отсутствия. Я нашел свою мать, пораженную насмерть известием негодяя, который называл себя поверенным какой-то развратной женщины, присвоившей себе наше имя…
— Милостивый государь!..
— Позвольте!.. Эта развратница и самозванка, которая вышла замуж за одного из выродков…
— Довольно!.. Я вас понимаю. Я к вашим услугам.
— Надеюсь.
— Завтра.
— Нет, сейчас.
— Извольте. Какое оружие?
— Все равно. Шпага, если хотите; через час у Кателанекого оврага.
Молодые люди удалились.
Менее чем через час они приехали на назначенное место, привезя с собою шпаги и пистолеты.
Спустя некоторое время явился и барон де Шамеруа в сопровождении молодого человека, с которым Фабьен тотчас же провел переговоры.
Дуэль началась.
Мнимый
Бой был жаркий, но непродолжительный. Рокамболь получил две легкие раны, но тут он употребил знаменитый удар, от которого барон грохнулся на землю.
— Моя мать отомщена! — воскликнул Рокамболь торжественно.
Смертельно раненный барон был тотчас же перенесен в карету.
Два дня спустя в парижской газете появилось известие об этой дуэли с присоединением краткой биографии возвратившегося после восемнадцатилетнего странствования молодого маркиза де Шамери.
Итак, мнимый маркиз де Шамери, которого раны вынуждали лежать в постели несколько дней, сделался героем.
Спустя три месяца он увидел в балагане дикаря О'Пенни, в котором узнал сэра Вильямса.
Как мы уже сказали, он привез его к себе на квартиру и послал за доктором, желая вылечить, насколько это будет возможно, своего злополучного наставника!
— Вот ваш пациент, — сказал Рокамболь, указывая доктору на О'Пенни.
Доктор, видимо, был поражен безобразием О'Пенни.
— Этот несчастный, — объяснил он — был жертвою татуировок два раза: сначала его выжигали, а затем, спустя некоторое время, его татуировали; но, быть может, он был жертвою какого-нибудь бесчеловечного мщения, а затем его бросили куда-нибудь на берег Австралии, где им завладели дикари.
Эта прозорливость специалиста по болезням, зарожденным под тропиками, встревожила немного Рокамболя.
И он рассказал доктору целый импровизированный роман из жизни Вальтера Брайта (так назвал он сэра Вильямса).
— Однако приступим к консультации, — сказал он по окончании своего рассказа.
— Извините, — сказал доктор, — еще один вопрос: где вы нашли этого человека.
— В балагане паяцев, совершенно случайно.
— Но он почти неузнаваем.
— Да, но я узнал его по шраму на груди; шрам этот от сабельного удара, который он получил из-за меня. Я был тогда еще гардемарином; однажды, сидя в гостинице, я поссорился с товарищем и вызвал его на боксировку, но он бросился на меня с обнаженной шпагой. В эту минуту между нами встал незнакомый человек, но он тотчас же упал, получив удар прямо в грудь. Сегодня вечером страшное безобразие этого дикаря привлекло мое внимание; увидя этот шрам, я начал подозревать, не тот ли это самый человек. Я шепотом спросил его по-английски: «Ты не Вальтер ли Брайт?» Он отвечал наклонением головы, и я купил его у балаганщика, привез домой и послал за вами, рассчитывая на ваше удивительное искусство.
Доктор велел О'Пенни встать и снова начал его осматривать.
— По всей вероятности, это австралийская татуировка; ее можно уничтожить.
— А ожоги?
— Об этом нечего и думать.
— А глаза?
— Один совершенно пропал, другой очень болен. Впрочем, я заеду завтра утром: мне нужно рассмотреть его при дневном свете, и тогда увидим, что можно будет сделать. До свидания.
Рокамболь проводил доктора и воротился к сэру Вильямсу.
— Ну, старикашка, — сказал он, хлопнув его по плечу, — постараемся немного переделать твою образину.