Испанка
Шрифт:
— Лжешь, подлец! — вскричал вне себя — Рамон и, кинувшись на своего брата, дал ему пощечину.
Герцог, не сознавая, что пощечина была ему нанесена братскою рукою, обнажил шпагу, и братья с ожесточением бросились друг на друга.
Через две минуты дон Рамон упал, не испустив даже крика: шпага дона Паеца прошла ему в сердце, и он умер под ударом.
Убийца, просидев всю ночь над трупом своего любимого брата, несколько раз решался покончить с собою, но его останавливала мысль, что после дона Рамона осталась вдова и двое малолеток
Труп Рамона был скрыт в подземных темницах замка, и вскоре разошелся слух, что дон Рамон умер во Франции.
Донна Луиза никогда не узнала о трагической смерти своего мужа.
Дон Паец действительно сделался ей и детям ее покровителем.
Через несколько лет он женился на моей матери, и спустя год родилась я.
Отец мой поклялся, что дон Педро будет моим мужем; и когда мне исполнилось двенадцать лет, нас обручили. Тут он поклялся еще раз, что в случае смерти дона Педро, я сделаюсь женой дона Хозе.
Братьям-близнецам теперь двадцать шесть лет. Они. остались после смерти матери десяти лет, и тогда отец мой взял их к себе на воспитание. Пять лет мы жили вместе в нашем замке Гренадьер, близ Гренады. Дон Педро был кроткого, благородного характера; после того как нас помолвили, мы полюбили друг друга всем сердцем. Дон Хозе, напротив, был сурового, деспотического, честолюбивого характера и с юных лет начал питать к своему брату вражду, соединенную с ревностью ко мне.
Однажды в саду он открылся мне в любви и сказал, что если я не откажусь от дона Педро, то он решится на все, чтобы только завладеть моей рукой. Мне сделалось страшно, и я убежала.
Впоследствии я убедилась, что дон Хозе вовсе меня не любил и не любит, а льстится лишь на мое приданое и на. наследство по смерти моего отца.
Однажды ночью мне не спалось, и я вышла в сад подышать свежим воздухом. Просидев несколько минут под прикрытием мрака, я вдруг услышала приближающиеся шаги и затем сдержанные голоса, между которыми узнала голос дона Хозе.
— Итак, милый мой, — проговорил женский голос, — дон Педро женится на Концепчьоне и наследует все достоинства и богатства своего тестя, а ты останешься безо всего.
— Да, — мрачно отвечал дон Хозе.
— Если б он умер, ты жалел бы его?
— О! напротив, это было бы моим счастьем.
Затем они прошли мимо меня и удалились; я продолжала сидеть в своей засаде! Я тотчас же узнала молодую цыганку Фатиму, которая блистала в Мадриде, Гренаде, Севилье и Кадисе; и во всех этих городах богатая и знатная молодежь увивалась за ней, как за царицей. Она жила в Гренаде в палаццо, вместе со своей матерью — настоящей колдуньей, и тремя братьями, молодыми, дюжими парнями, которые, по народной молве, принадлежали к шайке разбойников.
Фатима, которая любила дона Хозе, тайно приходила к нему на свидание каждый вечер.
Итак, я продолжала сидеть в своей засаде.
Дон Хозе и цыганка снова прошли мимо меня, и я услышала
— Эта болезнь неизлечима, — сказала цыганка.
— Чем она проявляется?
— Гниением заживо всего тела.
— И нет возможности ее вылечить?
— Никакой.
— Сколько времени больной может прожить?
— От одного до пяти лет; но язвы показываются уже в первые месяцы.
— Болезнь эта заразительна?
— Да.
— Значит, здоровый от поцелуя больного заражается.
— И этого даже не нужно. Я тебе говорила, что мои братья недавно привезли из Африки маленького негра, пораженного этой болезнью. Если надеть на него восковую или смоляную маску и затем маску эту приложить к лицу здорового, то этого будет достаточно для привития болезни.
Затем я услыхала поцелуй, и цыганка ушла.
Я догадалась о страшном намерении дона Хозе и хотела рассказать все моему жениху, но он тогда уехал на несколько дней на охоту. Я ждала его со страшным нетерпением.
Наконец спустя несколько дней на пороге гостиной появился дон Педро, но — о ужас! — он был бледен, расстроен и, едва держась на ногах, не мог выговорить ни слова.
— Я заблудился в горах, — проговорил он наконец прерывающимся голосом, — и начал кричать. Вдруг ко мне пол бежали трое людей с лицами, выпачканными сажей и углем.
— Кто ты? — спросили они меня.
— Дон Педро д'Альвар, — отвечал я им.
— Они захохотали и бросились на меня; один из них свалил меня наземь и уперся коленом в грудь. Они начали меня бить и ногтями исцарапали лицо до крови, затем надели мне на голову мешок, покрытый внутри каким-то клейким веществом. Я лишился чувств. Сколько времени был я в этом состоянии — не знаю, но, придя в себя, я увидел, что лежу не в горах, а у ворот Гренадьера.
Боже, я не успела его предупредить. На него надели роковую маску.
Восемь дней я пролежала в бреду, произнося лишь: дон Хозе, цыганка, смоляная маска и неизлечимая болезнь. Никто не понимал этих слов, но дон Хозе догадался, что мне известна его тайна. Однажды он сел ко мне к изголовью.
— Милая Концепчьона, — проговорил он, — вы говорили в бреду престранные вещи.
— Прочь, убийца! — вскричала я.
— Что вы этим хотите сказать?
— Я слышала сговор с цыганкой о смоляной маске, — отвечала я в ужасе.
— Послушайте, — сказал он спокойно, — .вы называете меня убийцей, а знаете ли вы, что ваш отец убил моего отца и деда?
Тогда это мне было еще неизвестно. Дон Хозе с адским хладнокровием рассказал мне мрачную тайну моего отца.
— Но, — сказал он наконец, — герцог не знает, что мне известна его тайна, и если вы будете благоразумны, я буду молчать. Но если, напротив, вам вздумается разболтать историю о цыганке, если вы будете иметь глупость воображать, что я хотел убить своего брата, — в таком случае, милая Концепчьона, я обнаружу все и кончу тем, что всажу кинжал в сердце герцога.