Испытание адом
Шрифт:
– Не могу сказать точно, гражданин адмирал, – покачал головой оперативный офицер. – Тут вообще сложно в чем-то разобраться, но во всей этой сутолоке появляется все больше и больше импеллерных фантомов… и уж больно эти фантомы четкие. Они уплотняются, приобретают очертания, но меня обеспокоило даже не это. Создается впечатление, что на нас направлены радары и лидары со множества объектов одновременно.
– Что?
Дарлингтон резко развернулся к тактической секции, но было уже поздно.
– Сэр, я тут поймала одну трансляцию, – сказала Синтия МакТирни, – вы должны послушать.
– Что? – Белая Гавань не мог скрыть досаду. – По-моему, сейчас не время…
– Сэр, это трансляция обращения Янакова
Белая Гавань не успел возразить – она сдвинула рычажок коммуникатора.
– Адмирал Янаков, всем кораблям Грейсонского космофлота, – прозвучал в наушнике Белой Гавани хриплый голос, в котором графу послышался лязг мечей. – Приказываю: за леди Харрингтон, и разить без жалости!
– Что?!
Белая Гавань бросился к микрофону, но было уже слишком поздно.
Тысяча шестьсот девяносто пять подвесок произвели залп одновременно с бортовыми установками грейсонских супердредноутов, и почти девятнадцать тысяч ракет с ускорением в 95 000 g понеслись навстречу вторгшемуся врагу. Хевы сближались с этим смертоносным валом со скоростью четырнадцать тысяч километров в секунду, а дистанция была всего пять миллионов километров.
– В гипер! – выкрикнул приказ адмирал Дарлингтон, но подлетное время грейсонских ракет составляло менее девяноста секунд из которых четыре он уже потратил.
Его инженерам требовалось не менее шестидесяти секунд только на запуск генераторов. Пока Дарлингтон отдавал приказ Хаффу, Хафф передавал его капитанам других кораблей, а те – своим инженерам, время истекло.
Тысячи и тысячи ядерных боеголовок взорвались одновременно, и казалось, будто сам космос исчез в безумном неистовстве этих взрывов. Правда, при этом не менее тысячи грейсонских ракет уничтожили друг друга, но это уже не имело значения. Их осталось достаточно для того, чтобы разнести в клочья восемь дредноутов, двенадцать линкоров и четыре линейных крейсера Дарлингтона. Поразительно, но двум эсминцам хевов удалось-таки уцелеть в этой мясорубке и ускользнуть в гиперпространство. Возможно, потому, что никто не захотел нацеливать ракеты на столь мелкую рыбешку.
Белая Гавань, в ушах которого еще звенел суровый приказ Янакова, судорожно ткнул пальцем в кнопку коммуникатора. Содержание и тон приказа привели его в ужас, тем более что грейсонцы по-прежнему держали под прицелом даже обломки и горстку успевших отстрелиться от кораблей спасательных капсул. Но новых выстрелов не было, и граф медленно расслабился. Напряжение спало. Он повторил про себя точные слова приказа: «…разить без жалости». Без жалости, сказал Янаков, а не «без пощады».
Поняв, что подчиненные ему корабли не учинят жестокой мстительной расправы над чудом спасшимися врагами, адмирал протяжно и прерывисто вздохнул.
– Напомните, чтобы я не забыл побеседовать с адмиралом Янаковым относительно дисциплины в эфире, – сказал он капитану Гранстон-Хенли, и его губы изогнулись в усталой усмешке.
КНИГА ШЕСТАЯ
ГЛАВА 39
Когда четверо членов суда последовали за МакКеоном и закрывшаяся дверь отсекла доносившийся из зала заседания приглушенный гомон, в совещательной комнате воцарилась тишина. Алистер занял свое кресло, его коллеги расселись по местам, и он, откинувшись назад, устало вздохнул.
Не будучи старшим по званию, МакКеон тем не менее являлся председателем трибунала. Это необычное решение вовсе его не радовало, но принято было единогласно, и он не мог не подчиниться. Аргументы, в соответствии с которыми ему поручили возглавить суд, были достаточно убедительны, хотя само поручение было ему ненавистно.
Поскольку злодеяния Госбезопасности на Аиде было решено предать истинному правосудию (насколько возможно), то осуществить его на практике мог только военный суд, члены которого, в силу
«В конце концов, – саркастически подумал МакКеон, – этот трибунал имело смысл создать хотя бы потому, что, если все обернется плохо и хевы снова захватят власть на этой планете и выпустят нам всем кишки, то единственная возможность хоть как-то наказать здешних упырей за все их зверства будет безнадежно упущена. А для многих исстрадавшихся людей только это и имеет значение».
Он обвел взглядом остальных членов суда. Гарриет Бенсон и Хесус Рамирес – по убеждению МакКеона, они поступили мудро – предложение войти в состав суда отклонили. Не предложить им это, учитывая их роль в захвате Стикса, было невозможно, но они сами понимали, что накопившаяся ненависть едва ли позволит им проявить беспристрастность. Вместо них представлять в трибунале узников «Геенны» выпало коммандеру Альберту Хёрсту из Хельмспортского флота. От имени других поселений Ада выступали капитан Синтия Гонсальвес из Альто Верде и коммодор Джеймстаунского флота Гастон Симмонс. По старшинству производства Симмонс имел преимущество перед МакКеоном, хотя и не столь существенное, как адмирал Сабрина Лонгмон. Последней, несомненно, приходилось гораздо тяжелее, чем прочим судьям.
В отличие от них Лонгмон была – во всяком случае, в прежней жизни – не только офицером Народного флота, но и рьяной сторонницей Комитета общественного спасения. Ее не радовали массовые чистки, но она считала их всего лишь издержками – и слишком хорошо знала изнанку старого режима, чтобы жалеть о его падении. Комитет представлялся ей органом власти, чьи подлинные цели, в отличие от целей Законодателей, не расходятся с декларируемыми. К сожалению, она потерпела поражение от сил Альянса и в результате ознакомилась с «издержками» ближе, чем ей бы хотелось. Хотя и тут ей повезло: благодаря безупречному послужному списку и несомненной лояльности ее не поставили к стенке, а отправили в Ад. Причем, в отличие от менее везучих заключенных, поселили в привилегированном лагере «Дельта-40», с улучшенными условиями содержания. Предполагалось, что находящиеся там заключенные не настолько замарали свою репутацию, чтобы не иметь надежды на прощение. В действительности Комитет держал их про запас, чтобы в случае нужды воспользоваться их знаниями и умениями, а потому сотрудники ГБ старались не ожесточать пленников понапрасну. В результате узники «Дельты-40» понятия не имели о том, что творится в других лагерях, а жуткие истории, которые слышали до отправки на Аид, считали пустыми вымыслами. Когда истинное положение дел стало достоянием гласности, для многих из них это стало тяжким ударом. Они поняли, что были не только необоснованно репрессированы, но еще и одурачены.
Впрочем, разные люди реагировали на случившееся по-разному. Кто-то увидел в освобождении возможность убраться с Аида и принять участие в борьбе против Нового Порядка. Большинство же никуда бежать не собирались. Некоторые просто не верили в возможность скрыться и в результативность любого сопротивления, но большинство, несмотря на все, что с ними случилось, предпочитало сохранить верность если не Комитету, то Народной Республике. Отказываясь сотрудничать с Хонор, они демонстрировали свою лояльность Хевену, надеясь, что после восстановления на планете власти Народной Республики это будет им зачтено и они получат шанс на реабилитацию в глазах соотечественников.