Испытание верностью
Шрифт:
Старый Тигр выждал время и прыгнул, и это был великолепный, сильный и красивый, прыжок, но… все же недостаточно точный.
Лишь кончик хвоста настигли клацнувшие челюсти, и, громко вскричав от боли, Обезьяна вырвалась. Не видя ничего перед собой, она тоже прыгнула, высоко и далеко, и – начала падать вниз.
Однако ей удалось ухватиться за хилое молодое деревце. Обезьяна повисла на нем, а капли ее крови принялись скатываться в Реку вместе с песком и комочками земли.
В Реке, как раз под этим местом, в уютной тине
43
Деревце же, за которое ухватилась Обезьяна, было слишком тонким, и корни его плохо держались в глинистой почве.
Под тяжестью Обезьяны, хотя и небольшой, оно стало клониться вниз. Обезьяна опустила голову и увидела разверстую бледно-алую пасть; глянула вверх и содрогнулась от страха: оскаленная морда Тигра и лапы с могучими когтями, нетерпеливо скребущими землю, были совсем близко.
Посмотрела на деревце – и заметила, что ветки его усыпаны мелкими ярко-желтыми ягодами, которые, как было известно Обезьяне, очень вкусны и обладают очищающим желудок действием.
Обезьяна, с трудом оторвав одну из вцепившихся в деревце лап, протянула ее за ягодами, сорвала несколько штук и сунула в рот. А деревце со зловещим шорохом почти полностью вылезло из земли под грозное рычание Шер-Хана и алчное сопение Крокодила.
Обезьяна ела ягоды и наслаждалась их нежным, мягким, бесподобным вкусом, ведь ничего более сладкого ей не попадалось никогда в жизни…
– Ну? – нетерпеливо спросил Клаус, когда профессор умолк. – А дальше-то что было? Обезьяна спаслась или ее сожрали? И если сожрали, то кто – Крокодил или Тигр?
– Ну конечно, спаслась, – успокоил его профессор, – иначе от кого бы мы узнали эту историю – не от Шер-Хана же, который двух слов связать не может, и уж тем более не от Крокодила…
– Здорово, – кончив смеяться, сказал Клаус, – очень оптимистично. Похоже на Киплинга, но не Киплинг. Сами сочинили?
– Нет, – честно признался профессор. – Я не умею так сочинять.
– И все же, – некоторое время спустя произнес Клаус, – я так до конца и не понял – а в чем смысл жизни-то?
В понедельник утром Аделаида, пунцовая оттого, что впервые в жизни подверглась осмотру гинеколога-мужчины, сидела на краю жесткого стула, напряженно выпрямив спину, сжимая и разжимая тонкие пальцы.
Заведующий гинекологическим отделением строго глядел на нее из-под кустистых, обильно разросшихся на крупном начальственном лице бровей.
– Неосторожно, ах, как неосторожно, – говорил он, постукивая по столу шведской авторучкой, на которой от встряхивания то появлялось, то исчезало изображение роскошной блондинки
Брови шевелились, как живые, независимо существующие, нагло лезли вперед, обвиняли; блондинка на ручке презрительно усмехалась – уж с ней-то никогда не могло бы произойти подобной неожиданности.
Аделаида опустила глаза, чтобы не видеть ни бровей, ни блондинки, и уставилась на носки своих больничных тапочек, плотно прижатых друг к другу.
– Но, к счастью, еще не поздно, – смилостивились брови, наверное, тронутые ее смирением, – завтра с утра сдадите все анализы, а в четверг избавим вас от этой неприятности. Операция простая, в воскресенье будете уже дома, с мужем.
О чем он говорит, растерялась Аделаида, о какой операции?
Ах, ну да, она же не сказала, что хочет оставить ребенка…
Не поднимая головы, голосом тихим и решительным Аделаида произнесла это.
Брови не расслышали и попросили повторить.
44
– Я не буду делать аборт, – повторила Аделаида, – я хочу оставить ребенка.
Брови замерли в изумлении. Потом заведующий отделением откинулся в кресле и грозно засопел.
– Вы хорошо понимаете, на что идете? Чем рискуете?
– Я хочу оставить ребенка, – в третий раз сказала Аделаида.
Заведующий развел руками и посмотрел на замершую у раковины молодую медсестру. Та возвела к потолку густо накрашенные глаза и покрутила пальцем у виска.
Аделаида заметила эту выразительную пантомиму. Губы женщины сжались в тонкую жесткую полоску, но потом она решила, что не стоит обращать внимание на такие мелочи. У нее сейчас более важные заботы.
К тому же молодость – это недостаток, который быстро проходит. В отличие от наглости и глупости – те, верные и неизменные спутницы, остаются с нами навсегда.
– Вы не могли бы объяснить мне, – все так же тихо, вежливо и сдержанно продолжала Аделаида, – есть ли сейчас какая-нибудь угроза для меня или ребенка?
– Ну… непосредственной угрозы нет, – вынужден был признать заведующий; однако сразу же, вспомнив утренний разговор с коллегой Шаховским, добавил: – Но, учитывая эти ваши обмороки, ручаться ни за что нельзя. Особенно, – подчеркнул он, – если вы сейчас самовольно покинете стационар.
– Понятно, – произнесла Аделаида, поднимаясь.
В палате ее ждала передача от мужа.
Апельсины, большие, идеально круглые, красно-оранжевые, как на рекламе дорогого сока «Ты». И кислые, как недозрелая клюква.
Ничего, думала Аделаида, старательно выжимая сок в больничную алюминиевую кружку, чем кислее, тем лучше – больше витамина С. Моему малышу он очень нужен, да и мне не помешает. А то я какая-то вялая после этой вечеринки (будь она неладна!)…