Испытание верностью
Шрифт:
Я не сдамся, продолжала Аделаида, сжимая несчастный апельсин тонкими нежными пальцами с такой силой, что брызги разлетались по всей палате, ишь, чего удумали, аборт делать! Да ни за что!
О муже, позаботившемся о ней и приславшем передачу, Аделаида в то время не думала совсем. А вот Борис Федорович о ней думал, и чем дальше, тем больше. Можно даже сказать, что за последние дни он думал о ней чаще, чем за последние десять лет безмятежной и беспечальной супружеской жизни.
Он хотел навестить
Он попытался передать жене сетку с апельсинами и букетик ее любимых пестрых тюльпанов, но и это удалось ему лишь наполовину.
Апельсины приняли, а цветы завернули – не положено.
45
К тому же Шаховской уверил приятеля, что ему, Борису, никаких действий по отношению к Аделаиде предпринимать не стоит, нужно только ждать. Время от времени напоминая о себе ненавязчивыми знаками внимания.
Ну вот, он и напомнил.
К Шаховскому Борис относился с полным доверием.
Ему просто повезло, что у него такой друг – чуткий, понимающий, толковый специалист – и что он согласился помочь в таком сложном и деликатном деле, причем бескорыстно.
Правда, иногда, вспоминая слова Шаховского, Борис испытывал нечто вроде легкой внутренней дрожи, но тут же объяснял себе, что приятель совершенно прав и к его логическим построениям не подкопаешься.
Сначала Борис думал, что у Аделаиды в больнице, в силу абсолютно естественных причин, случится выкидыш; но Леонид легко и просто, как дважды два, доказал ему, что этого ни в коем случае произойти не должно.
Пусть лучше Аделаида примет решение об аборте.
– Видишь ли, – объяснял Шаховской Борису, – после того, как она это сделает, ее станет мучить совесть. Она решит, что недостойна швейцарца, которого, судя по тому, что ты мне рассказал, считает идеальным, и вернется к тебе. Вернется, вернется, куда ей еще деваться…
– А если… ее не будет так уж сильно мучить совесть? – выразил сомнение Борис.
– Если не будет… – Шаховской сделал вид, что задумался, – …что ж, другие женщины, как правило, легко прощают себе этот грех. Другие, но не твоя. Она ж у тебя ходячая добродетель…
– Была, – мрачно закончил Борис.
Шаховской пожал плечами.
– Даже если ее не будет очень уж сильно мучить совесть, – продолжил он своим спокойным менторским тоном, – то она все равно не сможет уехать к нему. Почему? Да потому что он ее бросит.
Бросит, это же очевидно. Вот скажи, как бы тыпоступил, узнав, что женщина, которую ты любишь и на которой собираешься жениться, убила во чреве твоего ребенка?
Борис поежился.
– Но ведь тогда надо, чтобы швейцарец об этом узнал…
– Полагаю,
Школа… – тут Шаховской мечтательно улыбнулся, – множество пылких одиноких женщин с нерастраченными чувствами и романтическими иллюзиями… Знаешь, Борис, я даже жалею о том, что вынужден брать за свои услуги столь высокую плату! Из-за этого бедные учительницы не могут позволить себе обратиться ко мне за советом и помощью…
Борис дико посмотрел на него, и Шаховской, кашлянув с нарочитым смущением, закруглился.
– Короче говоря, найдутся люди, сообщат, – сказал он. – Если у твоей жены до последнего времени и не было в школе активных «доброжелательниц», то теперь они наверняка появились. Всего-то и надо – намекнуть… пустить слух об аборте…
Борис поежился снова.
– Или, может быть, – возвысил голос Шаховской, – ты предпочитаешь, чтобы она все-таки от тебя ушла?
Борис решительно помотал головой.
46
Он был готов простить Аделаиду и никогда не напоминать ей о случившемся. Он даже, если хотите знать, решил впредь уделять жене больше внимания… ну там, в театр с ней раз в год сходить или взять с собой на футбольный матч…
Лишь бы только она вернулась и их благополучная, такая удобная и привычная для него жизнь потекла бы по-старому.
И потому, несмотря на легкий озноб, пробегавший по спине, когда он размышлял о нынешних неприятных обстоятельствах, Борис согласился с Шаховским и предоставил ему полную свободу действий.
Борис вовсе не был человеком глупым или злым, просто больше всего на свете он ценил собственный комфорт и благополучие.
Клаус проснулся с ясной головой, но с совершенно онемевшим телом.
Сегодня понедельник, подумал он и обрадовался – не тому, конечно, что началась новая неделя, а тому, что смог так легко и сразу же сориентироваться во времени.
Сориентироваться в пространстве оказалось сложнее.
Прямо над ним пламенел кусок ярко-фиолетового неба, втиснутый в рамку из темного, почти черного, камня.
Такой же камень сдавливал с двух сторон его бедное тело.
С усилием приподняв голову, Клаус увидел профессора.
Тот спал или просто лежал неподвижно на боку (ему, как и Клаусу, было не развернуться в узкой щели), выбросив вперед руку и уткнувшись лбом в локтевой сгиб.
Его пальцы почти касались Клаусовой обуви. Ветер слабо шевелил светлые волосы.
Н-да… А что, собственно, было-то?
Вроде бы ночью они сидели в этом самом ущелье, куда загнала их лавина, и отчаянно пытались не замерзнуть. То есть сначала оказалось не так уж и холодно – они надели на себя все имеющиеся теплые вещи, завернулись в спальники и ждали, пока взойдет луна. Темнота была в ущелье – хоть глаз выколи.