Канун

Потапенко Игнатий Николаевич

— Значитъ, онъ пріхалъ?

— А ты не зналъ?

— Нтъ, я могъ бы и вовсе не узнать. Я лично съ нимъ не сношусь. Все это длаетъ Мерещенко, которому онъ вритъ. Ну, такъ это очень хорошо. Значитъ, переговоры ускорены. Милая Наташа, я буду безконечно счастливъ, когда все это совершится. Въ томъ мір, гд я веду борьбу, женщины играютъ гораздо большую роль, чмъ это кажется. Умная женщина можетъ помочь, но можетъ и погубить мужчину. А для меня ясно, что ты будешь самой умной женой во всемъ Петербург. Ну, надюсь, мои объясненія тебя вполн успокоили и на лиц твоемъ, которое я такъ рдко вижу, не будетъ больше хмурыхъ тучъ!

— Что ты сдлаешь для Максима Павловича? — спросила

Наталья Валентиновна:- его судьба очень безпокоитъ меня.

— Объ этомъ я хотлъ серьезно поговорить съ тобой, Наташа. Боюсь, что я ршительно ничего не смогу сдлать для него.

— Меня это страшно опечалило-бы.

— Но и меня тоже, Наташа. Въ этомъ ты не можешь сомнваться; ты знаешь, какъ искренно я отношусь къ Максиму Павловичу.

— Не только поэтому и не только изъ за него… Но, вотъ, ты часто ссылаешься на свое положеніе: «благодаря моему положенію» — можно и то и это, а, вотъ, именно того, чего нужно — нельзя. Тутъ твое положеніе оказывается безсильнымъ.

— Это не такъ, Наташа. Я могъ бы и это сдлать. Да, конечно, мн стоило бы только лично попросить. Но пойми, я намтилъ себ цль большую, колоссальную. Максимъ Павловичъ — милый человкъ, но все-таки онъ — единица. Изъ за единицы, колебать зданіе, которое, доведенное до крыши, дастъ мн возможность властно вліять на милліоны… Пойми, какъ это было бы неразумно.

— И ничего, ничего нельзя сдлать для него?

— Я этого не говорю. Прямымъ путемъ ничего. Но мы съ Корещенскимъ поищемъ окольныхъ путей. Отъ этого судьба Максима Павловича не ухудшится, потому что у насъ, въ Россіи, окольные пути гораздо врне прямыхъ.

— А скажи, его положеніе дйствительно серьезно?

— Очень. Онъ обвиняется въ соучастіи, въ пособничеств такимъ вещамъ, которыя могутъ повести къ вислиц.

— Какъ? и его? воскликнула Наталья Валентиновна и въ ея глазахъ выразился ужасъ…

— Нтъ, нтъ… Ему это не грозитъ, но все же можетъ кончиться очень серьезно.

— Левъ Александровичъ, милый, какимъ бы-то ни было путемъ, прямымъ или окольнымъ, но я прошу тебя, устрани его отъ этого дла… Ты же понимаешь, что это было бы несправедливо. Ты знаешь его отношеніе ко всему этому. Вдь онъ во всемъ этомъ художникъ, не больше. Сдлай же это для меня.

— Ты хочешь этого, Наташа, хотя бы это вредно отразилось на моихъ планахъ?

— Я врю въ твой умъ и въ то, что онъ съуметъ это сдлать безъ вреда для тебя. Но это необходимо. Дружба тогда только и иметъ право на признаніе, если ради ея приносятъ жертвы.

— А ты можешь поручиться мн за то, что посл этого онъ опять очень скоро не попадетъ въ такое же положеніе?

— Я буду просить его объ этомъ также, какъ прошу теперь тебя.

— Ну, хорошо, я сдлаю все… Но за это я потребую отъ тебя кой-чего.

— Чего, Левъ Александровичъ?

— Когда кончится все съ Мигурскимъ и совершится самое дло, ты должна превратиться въ свтскую женщину.

— Но я не съумю.

— И прекрасно. Ты будешь той свтской женщиной, которая не съумла… не съумла сдлаться шаблонной. Но такъ какъ я увренъ, что ты очаровательно не съумешь, то это и будетъ то, что придастъ твоему салону оригинальность. Я вовсе не хочу, чтобы салонъ госпожи Балтовой былъ однимъ изъ многихъ.

На другой день у Льва Александровича было серьезное совщаніе съ Корещенскимъ по поводу Максима Павловича, Корещенскій не зналъ подробностей того дла, въ которое такъ несчастливо ввязался Зигзаговъ. Левъ Александровичъ разсказалъ ему ужасы. Максиму Павловичу грозило активное участіе въ процесс, относительно котораго было уже предршено, что онъ кончится нсколькими казнями. Ему самому это не предстояло, но то,

что ожидало его, было достаточно, чтобы погубить человка.

— Вы понимаете, Алексй Алексевичъ, что намъ обоимъ устраивать это дло невозможно. Здсь надо придумать что-нибудь другое.

— Я придумалъ, — сказалъ Корещенскій. — И это не такъ трудно.

— Что именно?

— Да, вдь, у васъ имется въ распоряженіи Мерещенко. А знаете ли вы, что это такое? Да, господинъ министръ, вы этого не знаете, а между тмъ, это очень интересно… Мерещенко, это — суррогатъ министра.

— Это что же такое?

— Суррогатъ министра — самое дйствительное его названіе. Это было до насъ и осталось при насъ… Такіе суррогаты есть всюду, во всхъ высокихъ учрежденіяхъ. Есть суррогаты всхъ министерствъ и всякихъ высшихъ совтовъ. Сперва человкъ хлопочетъ непосредственно въ мстахъ надлежащихъ, а когда ужъ окончательно измучится, обращается къ суррогату. Суррогатъ обыкновенно живетъ скромно, гд-нибудь на петербургской сторон, въ качеств частнаго лица, не связаннаго никакой службой. Но про него знаютъ, что онъ находится въ ближайшихъ отношеніяхъ съ такимъ-то лицомъ или учрежденіемъ, то-есть многими лицами… Къ нему обращаются и онъ обыкновенно въ сорокъ восемь часовъ исполняетъ то, что не удалось въ годъ…

— И за это ему платятъ?

— Ну, это ужъ его дло.

— И таковъ Мерещенко?

— Я думаю. Онъ былъ такимъ же вашимъ суррогатомъ въ южномъ город. Когда что-нибудь было нужно въ пароходномъ обществ, сперва обращались прямо, а если видли, что тутъ дло затуманивается, то шли къ нему и у него это лучше удавалось.

— Я этого не зналъ. Я считалъ его врнымъ человкомъ.

— Онъ врный и есть. Васъ онъ не продастъ ни въ какомъ случа. Напротивъ, онъ страшно дорожитъ вашимъ довріемъ. Ради васъ онъ распнется. На этомъ только и основано его могущество. Но вы понимаете, въ чемъ дло и чмъ это полезно намъ въ данномъ случа. Вліяніе этого человка основано единственно на томъ, что у него есть репутація лица, пользующагося вашимъ довріемъ. И когда онъ о чемъ-нибудь хлопочетъ, онъ никогда не ссылается на васъ. Боже сохрани! Онъ — отъ себя. Но вс слишкомъ хорошо знаютъ, что въ этомъ «отъ себя» онъ опирается на васъ, и что, въ случа надобности, онъ и у васъ что-нибудь выхлопочетъ, тоже «отъ себя».

— Это меня безпокоитъ, Алексй Алексевичъ. И я не знаю, можно ли оставить существованіе такого параллельнаго министерства…

— Вполн возможно, а иногда даже необходимо, — отвтилъ Корещенскій. — И вотъ вамъ доказательство: ему я ничего не поручу, а только раскажу фактъ. И вы увидите, какъ чистенько онъ все обдлаетъ.

— Но его надо держать на виду, иначе могутъ быть злоупотребленія.

— А вы наивны, ваше высокопревосходительство. Ну, конечно, злоупотребленія. Да разв вотъ это выдленіе Зигзагова изъ такого дла, съ точки зрнія дйствующихъ законовъ, какъ бы они ни были плохи, не будетъ злоупотребленіемъ? Но это злоупотребленіе въ сторону справедливости. Однако, разъ существуютъ дв стороны, то можетъ быть злоупотребленіе и въ другую сторону. И за этимъ вы не услдите.

Мерещенко былъ призванъ. Это былъ человкъ лтъ сорока, не высокаго роста, коренастый, плечистый, чрезвычайно подвижной. Лицо его среди толпы обращало на себя вниманіе прежде всего своимъ необыкновенно смуглымъ цвтомъ. Волосы на голов, и въ бород, и въ усахъ были совершенно черны, курчавые и обильные, брови густыя, а лобъ большой и выпуклый.

И на этомъ смугломъ лиц, въ рамк черныхъ волосъ, выдлялись небольшіе быстрые глаза, всегда какъ-то неспокойно блествшіе и въ первую минуту даже пугавшіе своими яркими, подчеркнутыми общей чернотой, блками.