Канун

Потапенко Игнатий Николаевич

Въ южномъ город онъ занималъ въ высшей степени неопредленное положеніе при пароходномъ обществ. Онъ числился на какой-то должности, которой никогда не исправлялъ, получалъ какое-то незначительное жалованье, которымъ не интересовался.

Но онъ вчно былъ занятъ, всегда въ дл и не въ какомъ-нибудь постороннемъ, а непремнно имвшемъ отношеніе къ его служб.

— Человкъ полезный, который во всякое время можетъ причинить великій вредъ, — такъ характеризовали его знатоки человческаго сердца.

Льву Александровичу онъ оказывалъ

иногда большія услуги, въ особенности когда нужно было отказать въ какомъ-либо домогательств лицу, которому никакъ нельзя было отказать. Мерещенко умлъ обставить это какъ нельзя миле. Такъ что лицо считало себя даже въ выгод и почет и было довольно.

Въ обращеніи онъ блисталъ простотой, даже грубоватостью, но въ дйствительности не былъ ни простымъ ни грубымъ. Это были только удобные пріемы, которые маскировали его хмтрость и осторожность. Въ говор его слышался глубокій южный акцентъ, въ костюм всегда была небрежность и запущенность, что придавало ему видъ нуждающагося человка, вчно хлопочущаго о средствахъ къ жизни. Но въ средствахъ онъ не только не нуждался, а имлъ въ банк кругленькій капиталецъ.

Когда Левъ Александровичъ перезжалъ въ Петербургъ, Meрещенко прямо-таки вцпился въ него, а здсь въ теченіе нсколькихъ мсяцевъ онъ занялъ такое положеніе, что въ его квартир на Вознесенскомъ проспект негласно были устроены пріемные часы и въ эти часы пріемная никогда не пустовала.

Онъ явился къ Корещенскому въ гостинницу въ ранній часъ, когда даже Алексй Алексевичъ, встававшій рано, былъ еще въ постели.

Мерещенко, спокойно размренной походкой, прохаживался по корридору около номера, который занималъ Алексй Алексевичъ. Когда по звонку лакей вошелъ въ номеръ, вслдъ за нимъ вошелъ и Мерещенко.

— Кто тамъ такой? изъ спальни спросилъ Алексй Алексевичъ.

— Мерещенко! густымъ голосомъ отвтилъ гость.

— А! Пожалуйте! Ничего, что я въ постели?

— Помилуйте, Алексй Алексевичъ, мы люди свои.

— Садитесь, Мерещенко, сейчасъ принесутъ самоваръ. Попейте чаю, пока я однусь.

Принесли самоваръ и Мерещенко заварилъ чай, потребовалъ даже сливокъ, которыхъ Корещенскому не подавали, и, съ видомъ своего человка, основательно занялся чаепитіемъ.

Онъ держалъ себя очень свободно. Онъ очень хорошо понималъ, что, если его позвали, то это значитъ, что въ немъ нуждаются. Минутъ черезъ двадцать Алексй Алексевичъ вышелъ къ нему.

— Ну, угощайте меня чаемъ, Мерещенко, — сказалъ Алексй Алексевичъ, подавая ему руку.

Мерещенко налилъ ему чаю, намазалъ даже хлбъ масломъ и Алексй Алексевичъ, принимая утренній завтракъ и уже торопясь, говорилъ.

— Южныхъ новостей не слышали, Мерещенко. Очень интересныя.

— А что такое, Алексй Алексевичъ? нтъ, не слыхалъ.

— Зигзагова знавали?

— Максима Павловича? но кто же не знаетъ Максима Павловича? Первый читатель его… И даже лично знакомъ.

— Ну, такъ вотъ съ нимъ бда случилась… Арестовали и въ тюрьму посадили.

—

Да неужто? Вдь онъ уже сидлъ и въ мстахъ отдаленныхъ бывалъ…

— Да вдь это не прививка, Мерещенко. Прежнее сиднье не гарантируетъ отъ будущаго. Даже напротивъ. И теперь, Meрещенко, дло для него стоитъ очень плохо. Компанія ужь очень трудная.

Когда Алексй Алексевичъ повторилъ все это отрывистыми фразами, между глотками горячаго чаю, Мерещенко насторожилъ уши и внимательно вслушивался не столько въ слова, сколько въ тайный ихъ смыслъ. Ему надо было отвтитъ себ на вопросъ: зачмъ собственно звали его и чего именно отъ него хотятъ?

То, чего отъ него хотятъ здсь, было для него закономъ. Koрещенскій въ его глазахъ есть Балтовъ. Они одно. И это такой рдкій случай. что онъ нуженъ для нихъ, и уже, конечно, за это одно онъ возьметъ отъ нихъ тысячу услугъ.

Его хлопоты по части развода у Мигурскаго относились совсмъ къ другому роду длъ. Это простое порученіе со стороны Льва Александровича, за которое ему заплатятъ деньгами или какой-нибудь другой выгодой.

Но тутъ отъ него хотятъ, должно быть, чего-нибудь такого, относительно чего не длаютъ распоряженій. Самъ долженъ онъ понимать, и онъ весь превратился въ вниманіе.

— Неужто-же Левъ Александровичъ не могутъ оказать содйствіе? спросилъ Мерещенко. — Имъ стоитъ только шепнуть…

— Это невозможно, Мерещенко. Подобныя вещи не шепчутъ… А жаль было-бы Зигзагова. Хорошій человкъ. И Льву Александровичу большой пріятель. Вотъ видите, Мерещенко, какое выходитъ положеніе: и Левъ Александровичъ и я занимаемъ видныя и вліятельныя мста, а не можемъ помочь пріятелю… А между тмъ, сами знаете, Мерещенко, мы живемъ въ счастливой стран, гд начальство, ежели пожелаетъ, можетъ присужденнаго даже съ самой вислицы снять.

Мерещенко засмялся. — Большое начальство же можетъ, Алексй Алексевичъ! вотъ вамъ примръ! вы со Львомъ Александровичемъ: ужъ чего больше? Большое начальство мало что можетъ. А вотъ маленькое, самое малюсенькое, что угодно можетъ. Рука большого начальства подпишетъ, а сдлаетъ-то маленькое.

— Вотъ то-то и есть, Мерещенко.

Алексй Алекссвичъ выпилъ свой чай и быстро поднялся.

— Ну, мн уже хать пора. Очень радъ, Мерещенко, что повидался съ вами, заходите и впредь. Меня застать можно только въ постели, такъ вы не стсняйтесь. Прямо входите и стучите кулакомъ въ стну. Такъ вмст выйдемъ? а?

Онъ ушелъ въ спальню и переодлся въ вицъ-мундиръ. Все это онъ длалъ какъ то машинно-быстро. Черезъ дв минуты они спускались уже до лстниц и вышли на улицу. И тутъ же у подъзда разошлись.

XVIII

— Что же, Володя, спросилъ какъ-то Левъ Александровичъ племянника:- намренъ ты поступить на службу или нтъ? Алексй Алексевичъ уже приготовилъ твое вступленіе.

— Я, дядя, еще не освоился съ Петербургомъ. Дайте время, — отвтилъ Володя.