Касатка
Шрифт:
Двор ее рядом, белая труба торчит в небе.
Мелькая локтями, она ловко орудовала штыковой лопатой, копала яму. Лицо ее было красным, распаренным, косынка слезла на затылок, волосы спутались. Стирая пот со лба, она откидывала их назад, по-мужски крякала и с силой нажимала ногой на лопату. Скоро она почувствовала вблизи себя человека, разогнула спину и привычно изумилась:
– Максимыч, ты? Каким это ветром тебя занесло?
А я тут в потемках ямки долблю. Забор нарунжилась городить.
Поздоровавшись, я попросил у нее лопату, скинул с плеч пиджак и стал копать.
– Максимыч!
– ворчала она,
– И хваталась за ручку лопаты.
– Ну его к бесу. Дай я сама! Мозоли натрешь... От враг его! Максимыч, слышь? Пусти, осерчаю. Тебе головой надо думать - не ямки рыть. Это моя работа. Я на такое дело хваткая!
Не дождавшись от меня лопаты, отчаялась и отступила на шаг.
– Ну, Максимыч! Зарежешь меня. Ей-право, зарежешь. На дуру бабку здоровье гробишь. Узнает Максим - мне тогда несдобровать.
Наконец она воспользовалась моей передышкой, осторожно потянула к себе ручку лопаты, с облегчением почувствовала, что я выпускаю ее из рук, крепко ухватилась за нее и принялась вышвыривать из ямы землю.
– А я вас с Матюшкой видала у Чичики. Смотрю:
подбегает колхозная машина, сперва Матюшка вылез, потом ты. Что он тебе показывал?
– Место, где будет строиться новая ферма.
– Ну и где ж?
– Она вогнала лопату в землю и чуть задержалась, обернувшись ко мне.
– Возле кургана.
– Рядом чи где?
– с пытливой заинтересованностью, медленно спросила она, продолжая выкидывать землю.
– Рядом.
– Смотрю: выходите из машины, - бормотала Касатка, уже больше ни о чем меня не расспрашивая.
– Ну думаю, свои. На Чичику вечерком любуются. А вы меня небось и не заметили? Я давно тут копаюсь.
– Не заметили. За ветками не видно.
– Хочь бы и видно, на что вам бабка, - она как-то невесело подхихикнула и, увлекшись работой, надолго умолкла.
Нет-нет да и вставала у меня в мыслях встреча с Тихоном. Думая о нем, я испытывал и раздражение против него, смешанное с обидой, и горькое сожаление.
Когда Касатка стала заметно сдавать, я отобрал у нее лопату и заговорил о Тихоне, начав издалека:
– Тихон, по-моему, неплохо живет. Дом под цинком, машина, ворота железные...
– Он, Максимыч, тут всех за пояс заткнул, самых богатых объегорил. Молодец мужик, так и надо.
– Касатка отошла к выкопанной яме, уселась на краю и опустила в нее ноги.
– Из пастуха пан.
– Как ему удалось разбогатеть?
Касатка вполне серьезно восприняла мой вопрос, с тою же серьезностью и ответила:
– А так, дело нехитрое... Руки, ноги есть, здоровьем бог не обидел. Чего ж еще надо? Только греби под себя, добра нонче кругом - навалом. На всех хватит... Это мы, бабки, здоровьечко потеряли, уже не разбогатеем.
Да богатство нам и не личит. Мне оно, Максимыч, как корове седло.
– Тихон Елену не обижает?
– Она его скорей обидит. Осмелела... Не со всяким и здоровкается. Каракулевую шубу носит. Юбки кримпленовые. Куда там! И заикаться стала редко. Им только и ладить, в доме достаток. Живут на все сто, Максимыч. Молодцы.
– Она подумала о чем-то, подхихикнула своим мыслям и весело, с привычным добродушием начала рассказывать про недавний случай: - Шла я както, Максимыч, с базара, с непроданным оклунком семечек, уморилась, а кругом - вода, грязища непролазная,
– Касатка засмеялась: - Вот цирк был! Веришь, иду, до косточек продрогла, и силушки моей уже нету, коленки дрожат. Оклунок, враг, чижолый. Намок, прямо к земле давит. Тормозит возле меня легковичка: Тихон со своей жинкой едут. Высунул он голову и кличет: "Бабушка, говорит, сидайте, подвезу". Я про все забыла, обрадовалась и лезу к машине из кювета, а Ленка глянула на меня да так и покатилась со смеху: "Кто это вас, бабушка, извозил, изъелозил всю! Сиденья нам запачкаете".
Тут я опомнилась и назад: правда что, Максимыч, сиденья у них бархатные, чистенькие. Рази с моим мокрым хвостом туда соваться. Вижу, и Тихону я такая не дюже нравлюсь. Сидит, кривится, на Ленку поглядает. Да я, по-ихнему, что, совсем с ума спятила? Сама понимаю, что нельзя добро портить. Не села. "Нет, говорю, спасибо, люди добрые, вы едьте, а я как-нибудь дошлепаю, не велика барыня. Куда меня, ведьму, сажать? Сперва обмыться надо". Ну они и поехали. Уважительные, Максимыч. Не то что другие. Другие, знаешь, проедут мимо и не глянут, хочь помирай на дороге.
– Касатка сделала небольшую паузу, по-детски поболтала в яме ногами.
– В тот день я как следует рассмотрела их легковичку, всю как есть глазами обшарила. Я ведь хитрая, Максимыч.
Надо же, какие машины сейчас наловкались делать! Все блестит, сиденья мягкие, радио под рукой: включай и слухай музыку... Мы не покатались, хочь вы теперь катайтесь, - заключила Касатка с радостью.
Пока она рассказывала, я докопал и вычистил яму и уже во тьме взялся за другую, последнюю.
Глава шестая
БЛАГОСЛОВЕННАЯ ПЫЛЬ
Вдоволь наработавшись, я пришел домой. Мать кинулась собирать ужин, я отказался.
– Чи кто тебя кормил, сынок?
– Я у Касатки был.
– У Касатки? Ну та без вечери никого не отпустит.
Уважительная. Молока выпьешь?
– Она поставила передо мною кувшин. Пей. У Касатки его нету. Некому сено косить. Одна мучилась, бедная, перчила на покосах, да и продала корову. Оно и правильно: чи у ней дети на печке кричат? Я вот тоже отцу всю голову прогрызла:
продай да продай. Не хочет. Уперся, такой настырный.
– Я не дурак продавать. Деньги, мать, вода: были и сплыли, - сказал отец.
– А коровка всегда при нас. Забунит, на сердце веселей: все ж не одни. Живая душа на дворе.
– Касатка меня и молоком поила.
– Я отодвинул кувшин.
– Спасибо.
– Ты чужой, что ли?
– с обидой проговорила мать.
– Спасибо чужим говори.
– А где ж она берет его?
– полюбопытствовал отец.
– Тю, не знаешь, что ли. Да у соседки, у Нестеренчихи.
– У Жоркиной жинки?
– А у какой, у Жоркиной...
– Так они ругаются кажный день.
– Кто?
– Да Касатка с Нюркой... Та еще, выдра лупоглазая. Так и сигает на Касатку. Некому ей куделю начесать.