Касатка
Шрифт:
– Семь мотоциклов, - уточнил Босов.
– Мы в сельсовете договорились: продавать их будут по разнарядке...
лучшим колхозникам. А что?
Тихон вынул из кармана молоток, перекинул его с ладони на ладонь.
– Да мне хочется "Ижа" купить, не похлопочете?
– У вас же новые "Жигули".
– На "Жигулях", Матвей Васильевич, удобно в гости ездить да в город за покупками. По асфальту... А если грязь? Или на охоту, по кустам, по кочкам?
Босов помедлил и спросил:
– Денег не жалко?
– Да что их, солить, что ли? В чулок завязывать?
Деньги
– Я не о том. Знаю, что найдутся... У вас сын в какой класс перешел?
– В девятый.
– Ну вот. Лучше бы купили ему хорошую библиотеку. Паренек смышленый, понятливый.
– А зачем, Васильевич?
– Что - зачем?
– не сразу сообразил Босов.
– Библиотека...
– Тихон мельком взглянул на меня.
– Теперь все одно что грамотный, что пастух. Все хорошо живут.
– Странно вы рассуждаете, - в некоторой растерянности проронил Босов. В корне неправильно.
– Сынишка не успевает и школьные учебники зубрить. Много задают. А баранку крутить он уже лучше отца крутит!
– Да, неотразимая логика, - усмехнулся Босов.
– Ладно, мы с вами об этом после потолкуем.
– Об чем, Васильевич?
– насторожился Тихон, лицо его застыло каменно.
– О библиотеке. Стоит ли ее иметь сыну или не стоит.
– А-а-а, - с облегчением протянул Тихон.
– А я думал, об "Иже". Ну, Васильевич? Похлопочете? А то глазом не сморгнешь - разберут.
– Похлопочу.
– Это разговор!
– Лицо Тихона просияло.
– А то я совсем зажурился, ей-богу!
– Голос его выдавал неподдельное волнение.
– Спасибо, Васильевич.
– Не за что благодарить, - сухо сказал Босов.
– Это я должен вас благодарить за хорошую работу. Комбайн отремонтировали?
– Давно.
– А что же сейчас делаете?
– Подсобляю другим. Электросварщик нонче не вышел, заместо него варю.
– И получается?
– у нас, Васильевич, все получается. Как говорят, на бога надейся, а сам не плошай!
– Тихон говорил громким, счастливым тоном человека, у которого сбылось еще одно заветное его желание. Он не скрывал своих чувств, да и не было в этом нужды - таиться. И не та натура у Тихона, чтобы таиться. Радость так радость, ГОре, - значит, горе. Пожалуй, он совсем забыл о моем присутствии и, возбужденный удачей, видел перед собою только Босова, думал только о мотоцикле. Уже когда мы садились в машину, Тихон как бы на миг отрезвел, понял свою промашку, засуетился на середине двора:
– Максимыч! По соседству зашел бы!
Я промолчал. Может быть, во мне заговорило самолюбие или что-то иное, значительнее самолюбия, побудило меня не отвечать ему на приглашение. Газик дернулся, Босов захлопнул дверцу, и мы помчались мимо соснового забора, полукольцом огибавшего мастерскую.
Несколько мгновений нелепая фигура Тихона мелькала в просветах между досками.
Не оборачиваясь и глядя прямо в ветровое стекло, Босов сказал:
– Раньше под шумок, под горячую руку у нас в хуторе кое-кого раскулачивали из-за пары шелудивых быков. Было и такое, что скрывать... Вон и ты из-за водокачки Ульяну Картавенко в пух и прах разнес. Опять ошибочка. Мелкая, но для нее чувствительная... А сейчас у одного
– В голосе Босова послышалась тонкая насмешка.
– Так-то, Федор Максимович. Времена и понятия меняются.
– Но человек меняется? Тот же Тихон?
– Тихон не исключение.
– К худшему или к лучшему он меняется?
Босов, откинувшись на спинку, не торопился с ответом, раздумывал. Газик бойко бежал по хутору, подпрыгивая на твердых выбоинах шоссе.
– Не тебе спрашивать о Тихоне, - наконец заговорил он.
– Ты его знаешь как облупленного. В свое время он натерпелся, намучился - и вот настала пора другой...
радостной жизни. И он живет в свое удовольствие. Как умеет. Ты же не станешь осуждать Тихона за то, что у него дом в пять комнат, машина, гараж? Теперь хоть, надеюсь, не станешь?
– Нет, Матвей, этого я делать не буду, ни под каким предлогом. А все же как-то грустно, не по себе.
– Я тебя понимаю. Мне от этого самому иногда тошно. Ну да, плохо, когда люди поддаются одному накопительству, теряют меру. Тут и облик человеческий недолго потерять. Но я другой раз утешаю себя вот чем: это у Тихона от бескультурья, от непрошедшего чувства былой нужды. Вдруг настанет день, и он опомнится. Вырастет у него сын, который не знал, что такое чурек с лебедой. Ему откроются другие ценности. Как думаешь, настанет такой день?
– Босов обернулся, пристально заглянул мне в лицо ищущими, беспокойными глазами.
– Не будем терять надежды.
– Вот именно, не будем, - с жаром подхватил Босов.
– Машина у него есть. Мотоцикл купит. Что ему еще понадобится? Ну цветной телевизор, ковры, хрусталь...
А дальше что? Дальше он все равно купит книгу. Пусть только затем, чтобы не отстать от моды. Пусть! Сам в ней не прочтет ни строчки - ладно, я и это ему прощаю.
Зато сын или внуки непременно прочтут ее - и книга оживет, сослужит пользу.
– А что, Тихоном и вправду овладела мания приобретательства?
– Водится за ним этот грешок, - кивнул Босов.
– Рубль сверх меры любит, готов из-за него день и ночь вкалывать. Но работник, скажу по совести, незаменимый. Безотказная душа. За что ни возьмется - сделает.
С такими, знаешь, все же легче, чем с пьяницами и лодырями. Тихон хозяин. Его никакая сила не вырвет из хутора. Двор у него широкий, дом полная чаша, огород и сад ухоженные. И дети его, прежде чем куда-то сбежать, подумают: а стоит ли? Будущее их обеспечено надежно. От добра добра не ищут. Это легко перекатываться по земле тем, у кого ни кола ни двора, на сердце - безразличие ко всему.
Мы подъехали к Чичикину кургану и вылезли из машины. С солнечной, противоположной стороны от хутора он полого скатывается, рыжея прошлогодним неслегшим бурьяном, и постепенно сливается с ровным полем, снизу распаханный и ярко пестреющий краем цветастого ковра, как бы небрежно расстеленного до самого Пятилеткина стана, до его серых у темно-зеленого выгрева построек. Розовые, густо-красные, белые головки клевера источали приторно-сладкий стойкий запах, над ними протяжно, хмельно гудели тяжелые бархатные шмели...