Касатка
Шрифт:
– То они, отец, за свое ругаются, не влипай, - рассудительно молвила мать.
– На один день подерутся и помирятся. Их, чертяк полосатых, не поймешь.
– А я и не влипаю. Откуда ты взяла, что я влипаю?
– Да с тебя сбудется. Чего-нибудь ляпнешь Нестеренчихе - и навек обида. Они поладят, а ты виноватым будешь. Он, Федька, никак свою лавочку не бросает, - тут же пожаловалась она.
– Все б ему куда не надо влипать, правды добиваться. А правда, она с двух концов.
Нет же, неймется ему, язык чешется. И на работу как угорелый носится. Кто тебя гонит туда?
– Звеньевой.
– Сам не захочешь, никакой тебя звеньевой не принудит. Ты свое отутюжил, здоровье вон потерял.
– А какими глазами на звеньевого смотреть? Конечно, не заставят. Но я же не камень. Молодых чистить траншеи не докличешься. Кто-то ж должен и это делать.
Не всем кнопки нажимать.
– И переходит в наступление: - Ты-то сама, когда звеньевой попросит, ходишь буряки прорывать или не ходишь?
– То редко бывает. Когда пойду, а когда и всех пошлю, куда Макар телят не гоняет. Вот вам - от ворот поворот, я отпололась.
– Не верь, Федька, хитрит мать и не скривится. Не было такого, чтоб отказалась. Всегда, как молодая, с сапочкой на делянку бежит. Один только раз отбрыкалась, и то мы на базар в район ездили. Телевизор и хромовые сапоги купили. В магазинах не достанешь хромовых сапог. С рук взяли у одного спекулянта.
– Да ты их и не носишь. Зачем только купил.
– А на выборы надевал, забыла?
– Всего разок. И то запылил, кинул под кровать.
Небось уже голенища паутиной затянуло. Хочь бы проверил, покремил.
– Проверю, не твоя забота.
Они продолжали добродушно, по-стариковски переругиваться, спорить о своем, а я с тайной радостью и одновременно с грустью глядел на них, кое-что улавливал, но больше пропускал мимо, потому что в этот момент думал о Касатке, о том, как мы с нею копали ямы под столбы. Думал и о Дине. Сегодня меня подмывало спросить Касатку, что же все-таки случилось, почему Дина с мужем не осталась жить с нею, в пристройке, неужели она так легко оставила ее одну?
– но что-то мешало мне, опять не осмелился спросить. И вот я решил кое-что выведать у матери.
– Ох, сынок, - пригорюнилась она, - об чем нагадал... Рази я тебе не рассказывала? Была тут канитель, ты еще в Москве, помню, учился.
Но отец поправил ее:
– Он уже кончил учение, я хорошо помню. Это вскорости после той статейки про Уляшку, все еще смеялись.
Ну, Федька, - с осуждением покачал он сивой головой и как-то недобро покосился на меня, - тогда ты отмочил так отмочил. Из-за тебя и нам с матерью перепало.
Уляшка прибегла, окно палкой высадила. Сказано - темная. Мы-то при чем с матерью? У ней из-за тебя водокачку отобрали и шесть соток лишней земли отрезали, а мы при чем? Мы рази научали тебя?
– Не перебивай!
– жалея мое самолюбие, прикрикнула на него мать.
– У нас разговор другой. Тут, Федька, такая история приключилась. Как раз на ильин день было. Вода, помню, стала холодать. Заявляется в Марушанку тетка, вся в черном, брови черные, а лицо и руки смуглявые, как у татарки. Заявляется и спрашивает: где тут Касаткина хата, как, мол, к ней добраться? Ну, люди ей объясняют: так, мол, и так нужно итить, вдруг она вся как затрясется, как заголосит!
– до конца не выслухала, хвост подобрала -
– Она помедлила, собралась с духом.
– Родная мать Дины. Когда, лярва, вспомнила про дочку! А раньше небось и сердце не болело, веялась с ухажерами... Долго об этом, сынок, рассказывать, да и незачем. Дина ее не признала, стала выгонять из хаты, выгоняет, а сама плачет, слезами заливается. Конечно, сердце - не камень... "Мать у меня одна!" - голосит. Выгнала, а та у форточки хвать за кольцо - и на коленки. Ноги, видать, подломились. Тоже ей не сладко. Ну Касатка, она ж какая? Возьми и сжалься, подхватила ее под мышки и в хату. Легонькая осетинка, как пушок, в чем только дух держался. Дина на топчан ее уложила, колодезной воды дала напиться.
Осетинка очнулась, лежит как неживая. А тут и вечер.
Выпросилась она у них переночевать. Дальше - больше... Глядим: живут втроем и день, и другой, и третий.
Дина уже с осетинкой об чем-то перешептуется, а нашей Касатке и невдомек. Жалостливая, всех бы ей жалеть.
Себя вот только не жалеет, бьется, как муха об стекло.
– Голос у матери осекся, глаза заволокло слезой, она отвернулась и украдкой вытерла их.
– Что же было потом?
– Да что потом... Дело, сынок, ясное. Сколько волка ни корми, а он все одно в лес глядит. Родная кровь пересилила. Уехала Дина с осетинкой, пожила с ней, и векорости та померла: плохая уже была, чахла. А тут жених Дине подвернулся, вышла за него.
– И Касатка ее отпустила с той женщиной?
– Отпустила и все приданое отдала. До самой Пашинки провожала... Правда, брехать не стану: Дина дюже голосила, как со двора вышла, всю дорогу обнимала Касатку, уговаривала: "Мам, вы приезжайте, втроем будем жить, приезжайте!" А та, лярва, молчит, как воды в рот набрала. Глазами бесстыжими виляет, не знает, куда и деться. Провалиться бы ей тогда скрозь землю...
Вернулась Касатка и слегла, неделю с топчана не вставала, в рот ни крошки, одним духом питалась. Дина ж ей роднее всех была, одна отрада в жизни, и той лишили.
Это уже после того случилось, как ее Колю за границей убили. Не дай бог никому пережить. Вот, сынок, что с ней было. Видно, судьба у Касатки такая... Про Колю она тебе говорила?
– Нет.
– И не скажет. Ей плохо делается, когда вспоминает об нем. И ты гляди не спрашивай про него. Не надо, - предупредила мать.
Ее рассказ тронул и отца, хотя вся эта история была ему давно известна. Несколько минут мы сидели вокруг стола молча.
– Ты и нонче у ней гостевал?
– первой начала мать.
– Да. Она затеяла ставить забор.
Сухой прозрачной ладонью мать пригладила волосы, поправила на голове платок и потуже затянула концы.
– Отец, хочь бы подсобил ей доски прибить. Одной несподручно.
– Кабы раньше знать. А то я звеньевому пообещал на работу явиться. Неудобно теперь отбрыкиваться.
– Вишь, какой он, - призывая меня в свидетели, показала на отца мать. В кажную бочку затычка. Нет бы Касатке уважить.
– Послезавтра сбегаю и подсоблю.
– Дорога ложка к обеду. Ты вот ответь: когда к ней последний разок наведывался?