Клятва
Шрифт:
Элья отогнула язычок конверта, и тут вдруг словно кто-то шепнул ей на ухо: «Не делай этого!! Не смей!».
Она стояла, словно связанная невидимыми путами.
«Я должна, я хочу, чтобы Саррет меня похвалил, я хочу…»
Не смей!
И, словно во сне, неспособная сопротивляться неведомой силе, Элья положила конверт на тумбочку и села на диван, зная, что больше туда не подойдёт. Даже не взглянет.
Проклятая клятва! Герек!
***
— Прости, задержалась. Сама не ожидала, что так надолго… Ольда говорит, ты почти
Элья мрачно наблюдала за тем, как Макора открывает конверт, зачем-то проводит над ним ладонью и достаёт письмо. За сутки, минувшие с прихода почтальона, она успела уйти в столь глубокую апатию, что даже осознание, что за пять дней Саррет не получил о ней ни весточки, почти ничего не значило. Какая разница, в самом деле? Всё кончено. Всё кончилось, не успев начаться. Потому что эту силу ей не победить даже с амулетом Герека. Ей не дано сделать ничего полезного. Она никому не поможет — только будет мешать. Клятва будет уберегать её от любых рискованных шагов — а помочь Саррету без риска практически невозможно.
— Письмо от моей портнихи. Очень кстати… При дворе Панго, к твоему сведению, намечается бал. Возможно, сам Панго будет, хоть это и неизвестно…
«Как же я ненавижу фальшь, — думала Элья. — Как я ненавижу всё».
Письмо от портнихи. Ну да, конечно.
Сам Панго явится на бал… отпросится у охраны, видимо.
Ненавижу-ненавижу-ненавижу…
Элья зажмурилась.
— Ты чего тихая такая? — услышала она голос Макоры.
— Надоело, — буркнула Элья.
— Что надоело?
Говорить, думать, жить.
— Сидеть, — сказала Элья. И, открыв глаза, поднялась: — Возможно, вы правы. Мне стоит прогуляться.
— Уже вечер, — заметила Макора и улыбнулась: — Лучше ложись спать пораньше. Завтра на рассвете пойдём к беседке Халитху.
Ах, ну да. Беседка.
Элья кивнула и села обратно.
— Вот увидишь, завтра всё изменится, — сказала Макора. — На том холме все обретают себя. Иначе просто невозможно.
— Вы в это верите? — подняла брови Элья.
— Я это знаю.
Колдунья пожелала приятных снов и вышла, оставив девушку в смешанных чувствах. Элья вовсе не была уверена, что она хочет «обретать себя» при Макоре, что бы это ни значило. По легенде, в беседке Халитху появились первые люди и спустились на землю. Это место считалось святым; Элья слышала разговоры, будто на кого-то якобы снисходило там некое просветление. Но если раньше она могла бы поверить в силу земли, на которой, предположительно, когда-то стоял бог, то теперь относилась к подобным заявлениям весьма скептически. Однако если сама Макора говорит о свойствах холма с такой уверенностью, то, вполне возможно, что-то там действительно есть… И надо быть с этим поосторожней.
В ту ночь Элья спала беспокойно, и когда Макора — отдохнувшая, с приветливой улыбкой на губах — без стука вошла в её комнату, девушка поднялась на постели сразу же. Что вырвало её из полудрёмы, сложно было сказать — то ли звук шагов, то ли слабый скрип дверной петли… Но когда волшебница поздоровалась,
Горго-кен ещё спал. Пустынный, сумеречно-фиолетовый, он очень неохотно впускал на свои улицы солнце. Однако Макоре и Элье пришлось идти довольно долго, и когда городской пейзаж внезапно сменился огромным яблоневым садом, над которым возвышался холм с круглой сероватой беседкой, почти совсем рассвело.
— Видишь, как удачно? Никого нет, — сказала Макора. — А уже к полудню наверняка выстроится очередь.
Через яблоневый сад шла посыпанная гравием дорожка, по обеим сторонам которой возвышались заборы. Элья вспомнила, как Герек говорил о местных яблоках. Впрочем, она и сама знала, что катумские сорта считаются лучшими в стране — да и за её пределами. А если яблоки хорошо продаются, то, конечно, их необходимо охранять… Сейчас, правда, плоды ещё не созрели — они были маленькие, зелёные; у некоторых на боках алели пятна, похожие на лихорадочный румянец. Но запах стоял упоительно яблочный, и Элья невольно улыбнулась.
По пологому склону холма пролегала дорога, утоптанная множеством паломников. Идти по ней было довольно легко, к тому же у самого подножья холма в спутники к Элье навязался ветер. Сначала он просто играл, дразнил, однако у самой вершины внезапно стало понятно, кто он такой на самом деле — он властелин этого места. Ветер действительно жил в беседке Халитху, Элья теперь не сомневалась в этом… впрочем, возможно, он и был сам Халитху. В нём ощущалась неведомая потусторонняя мощь — у Эльи даже меж лопатками засвербило, да так нестерпимо, что пришлось стиснуть зубы.
Здесь обитали и другие ветра. Они резво носились вокруг беседки, так и норовя сбить с ног. Было сложно поднимать голову, даже открывать глаза — те сразу же начинали слезиться; но Элья внезапно ощутила небывалую лёгкость и могущество. И ещё ей вдруг пришло в голову, что это вовсе не ветра, а души первых людей, которых Халитху создавал на этом самом холме.
«Призраки идут по кромке рассвета», — вспомнила она.
— Здесь всё и случилось, — весело крикнула Макора. — Чувствуешь, да? Отсюда на землю спускалось человечество… «Шли они в четыре стороны…». Помнишь, как в Предании?..
Элья чувствовала. Она словно слилась с этим местом воедино, и все тревоги, терзавшие её в последнее время, выметало из души с каждым порывом каждого из этих поистине целительных ветров.
— Что происходит? — весело крикнула Элья.
Она сама не услышала своего голоса, однако Макора ответила:
— Ты вспоминаешь себя! Ты просто вспоминаешь себя… Становишься собой…
Элья поняла, что колдунья права, рассмеялась от радости — и будто сама превратилась в ветер.
Когда они с Макорой спустились вниз и шли тропой сквозь яблоневые сады, мир казался Элье прекрасным, как никогда. Подумать только, поистине волшебная беседка! Она вернула Элье что-то, что, казалось, было погребено в белоборских болотах. В Макоре же Элья чувствовала почти родственную душу; в самом деле, могла ли эта улыбающаяся женщина с искрящимися светом глазами желать кому-то зла?..