Ключ
Шрифт:
Утром, наблюдая за хлопотами внука и вдыхая аромат гречневой каши, старик спросил:
— Где ты был, милый?
— Как где? Спал.
Мальчик замер с солью в руках, недоверчиво улыбаясь. Старик на минуту склонил голову, будто прислушиваясь.
— А что тебе снилось?
Помешивая ложкой в котелке, мальчик задумался. Каша начала закипать, но мальчик уже ничего не видел и не слышал. Медленно, слегка растягивая слова, он начал.
…
Образы приходили расплывчато, хаотично. Некоторые детали терялись в дымке, другие представлялись ясно и четко, во всех мелочах. Озеро. Нежно-голубой свет, пронзающий хрусталь. Конское ржание, вьющаяся кольцами грива. Длинные крылья, пух, загорающийся
И будто откровение, весть, предназначенная одной лишь Топи — высокий человек, поток золотого песка, стекающий на плечи, резкий смех и безумный огонек в глазах цвета стали.
— … и откроет то богатство, которое воры не могут похитить, на которое тираны не смеют посягать, и которое по смерти за людьми останется.
Выпущенный из рук пергамент свернулся трубочкой, не успев даже коснуться стола.
— Чтобы узнать то, о чем я вам только что рассказал, потребовались годы работы и жизни многих. Кое-что остается неясным и по сей день. Можно только догадываться, чем является это самое богатство. Роль странников тоже понятна не вполне. По их собственным словам, они готовят Путь. Уже более восьмисот лет они ждут того, кто пройдет по Пути, дабы открыть то, что всегда было и будет, не может быть украдено и даже по смерти останется.
Казначей низко склонился к Горбуну, тяжелая золотая цепь кольцами свилась на столешнице, голос господина Всеволода понизился до хриплого шипения.
— Путь начат. Найдите того, кто придет с другой стороны, чтобы стать Воином. Найдите того, в чьих руках Ключ, и тогда он проведет нас по своему Пути.
Покинув покои господина королевского Казначея, Горбун не смог сдержать истерического смешка. Гвардеец при входе покосился удивленно. Открыв глаза, Горбун обнаружил себя стоящим одной ногой в бездне и сейчас, ступая по тоненькому стыку двух мраморных плит, он боролся с желанием широко раскинуть руки, чтобы сохранить равновесие.
Продев флейту в петлю на поясе, девушка бережно взяла кобру, и, повесив ее себе на шею, позволила той свернуться ожерельем. Старуха, перемежая речь шутками-прибаутками, ходила по кругу с жестяной миской. Истертые, потерявшие форму монеты звонко падали на дно жестянки. Огромный черный кот, расположившийся на старухином плече, равнодушно позволял себя гладить. В просторной зале собралась большая часть дворцовых гвардейцев. Насколько я успел понять, это были едва ли не единственные свободные полчаса во всем расписании казармы, позволявшие встретиться и поговорить почти с каждым солдатом дворцовой охраны. Нинель и ее бабка — древняя слепая старуха — были здесь, кажется, своими людьми. Девушка ничуть не удивилась, увидев меня в казарме, видно Анатоль, как и обещал, успел уже зайти в трактир и предупредить Рола о моем новом статусе. Я порадовался возможности лишний раз связаться с домовым и кивнул девушке.
Ремни амуниции распутывались с трудом. Пальцы не гнулись, а внимание предательски рассеивалось. Мне хотелось снять меч и, наконец, расслабиться. Каменная стена казалась неправдоподобно уютной, о нее так и тянуло опереться.
Мне даже не дали освоиться в новой обстановке. Едва успев получить амуницию, я был вызван на аудиенцию к самому главнокомандующему
Кожаный ремень, наконец, скользнул в кольце, и я чуть не уронил оружие на пол. Никто не заметил моего промаха. Положив меч рядом на стол, как здесь делали многие, я устало опустился на широкую лавку. Мой напарник, с которым я делил все четыре часа на карауле — молодой крепкий парень, младший отпрыск провинциального барона сызмальства готовившийся к службе в столице — прошел между столами ко мне. В руках он держал деревянное блюдо с парой мисок и кусками разваливающегося, дышащего паром хлеба. Я с тоской подумал о том, что мне тоже надо бы сходить за своей долей. Молча — на правах знакомого — присев за стол, Алан принялся за еду.
— А ты чего? Смотри, еще полчаса и вечерняя поверка. Сейчас не поешь, до утра голодным останешься.
— Веришь? — сил нет.
Живо мелькавшая ложка замерла в воздухе.
— Да ладно… Ты ж, считай, не делал ничего. Это ведь тебя в оборот еще не взяли, некогда всем. Да и десятник осторожничает, уж больно тобой главнокомандующий интересуется… сокол. — Ухмыльнувшись, он снова уткнулся в миску, считая тему исчерпанной.
Я нехотя поднялся и побрел на раздачу, получать свою пайку. У длинной стойки меня перехватил Вадимир.
— Ты где сел? Разговор есть.
Алан уже успел очистить блюдо и теперь стоял у открытого очага, внимательно слушая общую беседу. Вадимир сел напротив, неодобрительно скользнул взглядом по мечу: уходя за едой, я так и оставил его на столе.
— Почему оружие без присмотра бросил? Может тебе его вовсе не надо? Еще раз увижу — пеняй на себя.
— Больше не повторится, — я почувствовал, что уши мои пылают. Несмотря ни на что, капитан мне нравился, я вдруг понял, что не хочу подводить этого человека.
— Я, брат, тебя не видел сегодня… Занят был… Но ты тут под моим присмотром и под моей ответственностью, завтра я примусь за тебя всерьез. — Он надолго замолчал, пристально глядя в глаза, я не смел отвести взгляд. — Да ты ешь, время-то идет… Ну и как служба? Что делал?
— На карауле стоял. — Я разломил хлеб.
— Что, сразу? — Вадимир заметно удивился. — Главнокомандующий приходил, что ли?
— Приходил. Хвалил.
— Тебя? — капитан ухмыльнулся недоверчиво.
— Да нет… вообще. Гвардию.
— А. — Вадимир вновь о чем-то задумался. Солдаты и офицеры вокруг пришли в движение, кто-то сметал со столов крошки, кто-то поправлял амуницию, было видно, что эти пол часа относительно свободной жизни скоро закончатся. Я торопливо доедал подостывшую кашу, поглядывал на ушедшего в себя капитана. Тот пристально всматривался в столешницу — не видя, по лицу совершенно невозможно было угадать его мысли.
— Вот что, года рождения не знающий и родства не помнящий, ты ведь не из Белгра… Страт все про тебя наврал.