Кобчик

Alchy

Мягче от этого не стало, но я все процедуры сносил стоически — не время и не место права качать. Для начала бы неплохо определиться со своим правовым и социальным статусом, а пока лучше пореже рот открывать, глядишь — за умного сойду. Ну или по крайней мере, не спалюсь по глупому на ровном месте. У меня из активов: полузабытый учебник истории и несколько гигабайтов прочитанных книг про попаданцев, на которые точно не стоит ориентироваться.

Аксинья снова вышла, но поразмыслить о делах своих скорбных в покое не получилось — отсутствовала она не долго, вот же неугомонная! И на этот раз принесла кормежку, вначале

напоила водой всё из того же ковша знакомого, затем покормила разваренной и пресной кашей, на что организм отозвался радостным урчанием в животе. Прием пищи оказался символическим, если верить оговорке что я тут семь дней в беспамятстве валялся — всё правильно делают. Но организму доводы рассудка были побоку, хотелось даже не есть, а ЖРАТЬ! Значит — точно выкарабкался, что это бы ни была за зараза, от которой преставился биологический отец моего реципиента и неведомые двое попутчиков.

На лбу выступила испарина и захорошело, подозреваю, что это каша так с голодухи вынужденной подействовала. Аксинья крутилась по комнате, сметая солому с другой лежанки, они тут с Демьяном, как уже успел убедиться — низовой медицинский персонал представляют в этой богадельне. А вот доктора или кто тут за него — ещё не видел.

Под шуршание санитарки прикинул, чем я на данный момент располагаю: подросток (вторичные половые признаки рассмотрел в полумраке) и немец в придачу, зовут Герман (надеюсь, что не Геринг, три раза ха) не успел осиротеть, как моей судьбой уже какой-то Отто интересуется. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться — один из соотечественников того, чьё сознание и тело я занял. На этом и следует стоять, раз уж не попал в тело родовитого аристократа (не говор уже про царскую семью, как нормальные классические попаданцы), так буду считать этот факт своим небольшим бонусом. Немцу на Руси всяко лучше русского живется. Ну а самая подлянка и засада в том, что никаких крох знаний мне от предыдущего владельца не перепало, словно жесткий диск отформатировали и на него поставили мою личность.

Осталось выяснить где я территориально нахожусь и дату, но в лоб такие вопросы задавать чревато, так что прикидываюсь выздоравливающим после тяжелой и продолжительной болезни. Информацию буду черпать исподволь, торопиться не стоит, поспешишь — на дыбе, а то и в петле повисишь. И никакого прогрессорства, уже косо смотрят — угораздило же разговаривать во сне. На этой оптимистичной ноте я благополучно заснул, невзирая на практически голые доски вместо оставленных в будущем, в злополучной пещере, пенки и спальника. Полцарства бы сейчас отдал за свое термобельё…

Проснулся в очередной раз уже ближе к ночи, если ориентироваться на темноту, царящую в избе. Бычий пузырь, заменяющий нормальное окно — лишь слегка выделялся соабым свечением. И продрог я основательно, как бы тут кони не двинуть, едва оклемавшись от одной заразы неведомой. Прислушался к свои ощущениям: уже гораздо легче, голова ясная. Слез с лежанки, а там обычная земля, утоптанная до состояния камня и лишь слегка присыпанная соломой. И холодом несет, обхватил плечи руками и двинулся к двери, попав через неё в другое помещение этой странной больницы.

Гораздо меньше той палаты, где я обретался, большую половину этой комнаты занимала огромная русская печь, оштукатуренная и побеленная. И как раз возле печки возился Демьян, растапливая её. Неужели согреюсь наконец? Демьян чутко обернулся на мое появление:

— На двор никак собрался, немчик?

Я

на это только кивнул, подтверждая. Демьян критически оглядел меня и сдернув со стены висевший на ней куцый полушубок, протянул мне:

— Держи тогда, раз под себя больше ходить не будешь, эко как замерз… С крыльца не гадь, к нужнику иди, увидишь тропку! Вон лапти стоят.

Куда я попал! Полушубок, как понимаю, мой. Какое же убожество, от него ещё и пахнет какой-то затхлой кислятиной. В лаптях на босу ногу я молнией метнулся к стоявшему в углу двора нужнику, так же в темпе сделал свои дела по маленькому, покосившись на приткнутый пук соломы в щели между жердей. Чем вытирать жопу понятно, нравы здесь простые, как погляжу, а солома — многофункциональная. И спят на ней, и на пол стелют, и вместо туалетной бумаги используют. Хорошо хоть не кормят ей…

Припустив обратно, невольно покосился на узнаваемый силуэт горы, возвышающейся слева — не может быть! Неужели меня по иронии судьбы домой закинуло?! Но мороз поджимал и скудость моего прикида не позволяла стоять и оглядываться по сторонам, поэтому не стал задерживаться на дворе, заскочив в дом. Не снимая лаптей и полушубка прошел и прижался к печке, с разочарованием заметив, что она ничуть не теплая, несмотря на разгоревшееся в топке пламя, бросающее ярко-красные отблески в комнату. От дырок в дверце больше света было, чем от дрожащего огонька лампадки в углу перед иконами.

— Замерз, немчик? — С усмешкой не то спросил, не то констатировал Демьян и тут же обнадежил. — Скоро нагреется, печь то считай на весь дом, скоро как летом на покосе жарко будет!

Как же он достал с этим немчиком! Еле сдержался, чтоб не огрызнуться, заявив что русский. Вместо этого подвинулся ближе к дверце, от которой уже ощутимо веяло теплом и на автомате брякнул:

— Это Златоуст, Демьян?

— Златоустовский завод! — Назидательно поднял палец он. — Почти отстроил Илларион Иванович всё опосля бунта Емельки, десять лет в этом году будет, как в кандалы бунтовщиков взяли.

— Илларион Иванович Демидов? — Уточнил я, кляня про себя свое равнодушие к краеведению и истории.

— Лугинин! — Сказал как отрезал Демьян и с подозрением. — Али к кому ты, олух, с фатером своим в работу ехал?!

Ссориться с единственным на данный момент источником информации (и по совместительству внештатным осведомителем батюшки) было глупо, поэтому примирительно сказал, что малолетству многое не знаю, да и обеспамятел после хвори. Демьян покосился на меня с ещё большим подозрением:

— Какое малолетство? Шестнадцатый год тебе, Герман, мужик уже считай. К домне-то сразу не поставят, вестимо, а вот если Отто под крыло возьмет…

Тут Демьян поумерил свою словоохотливость, посмурнел и проворчав сквозь зубы что-то про немчуру поганую — погнал меня в «гошпиталь», как он называл палату, где я впервые очнулся. Не став пререкаться и спорить, и так уже наговорил достаточно — пошел на свою лежанку, прихватив полушубок. Анализировать выведанное, по всем прикидкам — конец или что-то около этого восемнадцатого века, если отталкиваться от даты подавления Пугачевского восстания. А может, даже начало девятнадцатого, хоть убей не мог вспомнить, когда всё это происходило. Во время правления Екатерины — это точно. Можно было, конечно, поинтересоваться у Демьяна, кто сейчас Россией правит, но не стоит закапывать себя окончательно.