Кодекс чести
Шрифт:
Меня удивило другое: почему-то во все обозримые эпохи официальные лица предпочитают холодную академическую живопись на политические темы. Будь то въезд Цезаря в Рим или выступление коммунистического вождя перед восторженным народом. И то, и другое одинаково скучно и претенциозно.
Наконец, мажордом со своей золоченой палкой вернулся и более любезно, чем раньше, пригласил нас проследовать в гостиную к ее высокопревосходительству.
Мы пошли следом за ним. Губернаторша, дама в годах, косила под покойную императрицу Екатерину Алексеевну. Их портретное
Вокруг нее группировалось несколько женщин разных возрастов, от юного до пожилого, живописно сидящих на низких креслицах и пуфиках. Они, вероятно, изображали фрейлин двора ее сиятельства.
Мажордом стукнул золоченой палкой об пол и громко назвал наши имена, так что самим нам представляться не было нужды. Повинуясь его повелительному жесту, мы с предком приблизились к хозяйке и приложились к благоуханной ручке, унизанной кольцами. На губернаторшиных коленях лежали распечатанными оба рекомендательные письма. Это меня немного удивило — одно из них было адресовано ее мужу.
— Присыпки пишут, — сказала графиня напыщенно и высокомерно, забыв прибавить к фамилии «Присыпко» княжеский титул, — что вы, сударь, довольно искусный лекарь.
Я поклонился.
— Его высокопревосходительство лечит превосходный доктор, — не совсем к месту добавила она.
Тон и высокомерие губернаторши мне не понравились. При таком обращении можно было прерывать визит, всё равно ничего не добьешься.
— Извините, графиня, — холодно сказал я, намерено не употребив ни «сиятельства» ни «высокопревосходительства», — мы с кузеном лишь почли долгом засвидетельствовать вам свое почтение и никаким образом не собирались беспокоить ни вас, ни вашего супруга предложением своих услуг.
Витиеватая тирада, которую я выдал экспромтом, понравилась мне одному.
Губернаторша удивленно на меня посмотрела, а удивленные фрейлины вытаращили глаза и заиндевели от ужаса.
— Посему, прошу извинить нашу назойливость, — добавил я, — и позвольте нам откланяться.
Обращаться к титулованным особам запросто, называя только титул, могли позволить себе только люди одного с ними круга.
Я же был рекомендован губернаторше знакомыми, стоящими много ниже ее в служебной иерархии, да еще с упоминанием того, что занимаюсь малопочтенным ремеслом.
Поэтому мое фамильярное обращение могло расцениваться или как верх невоспитанности, или как претензия на равное социальное положение.
Графиня растерялась, не зная, как реагировать на нестандартное поведение, не соотносящееся с правилами этикета. Антон Иванович, считая себя более опытным в вопросах приличия, попытался привлечь мое внимание и исправить оплошность, но я не пожелал его понять.
— Я думала, вы осмотрите его сиятельство, — после долгой паузы, сказала хозяйка.
— Мы, собственно, здесь проездом, и я не намеревался заниматься медицинской практикой…
Очередная
Опять всю компанию парализовало. Губернаторша, не привыкшая к такому отношению к своей особе, ничего не могла понять, но отпустить меня с миром теперь ей было совершенно невозможно. Она боялась потерять лицо перед своим окружением. Поэтому вышло так, что плохо сдержанными эмоциями и непродуманным поведением я добился противоположного искомому результата.
Графиня сверкнула глазами, собираясь вспылить и поставить меня на место, но забота о здоровье мужа возобладала, и она добродушно попросила:
— Доктор, я понимаю, что вы спешите, о том пишет Аннет, однако из человеколюбия! Мой муж так страдает! — вполне человеческим голосом сказала губернаторша.
— Что с ним? — спросил я, пытаясь любезно улыбнуться.
— У него жуткие боли в области… — она надолго задумалась, подбирая деликатное слово, но, так и не подобрав, добавила: — Он вам сам скажет где.
— Ну, что ж, извольте, — вынуждено согласился я. — Попытаюсь ему помочь в меру своих возможностей.
Графиня просияла и, резво соскочив со своего трона, очень довольная, что смогла настоять на своем, повела меня в спальню мужа.
Губернатор лежал в полутемной комнате, обложенный подушками. Я уже привык к ночным рубашкам и колпакам, потому вид генерала меня не удивил. В комнате кроме больного находился высокий, красивый блондин лет сорока, как я догадался, врач.
Графиня представила меня губернатору и доктору. Последнего звали Карлом Людвиговичем Вульфом. К моему приходу он отнесся довольно спокойно. Мы с ним раскланялись, и Вульф, отойдя в угол комнаты, уселся в кресло. Я подошел к постели губернатора и спросил, на что он жалуется.
— На жопу, голубчик, — с солдатской прямотой, ответил страдальческим голосом граф, крупный человек лет шестидесяти, с большим носом и седыми растрепанными бакенбардами. — Ноет внутрях, сил нет терпеть. Как будто татарская стрела там засела. Веришь, от ран так не страдал. Который день спать не могу.
Я подумал, что у старика, скорее всего, воспаление седалищного нерва, страшной болезни во времена, когда не было обезболивающих лекарств.
Осмотр дорсальной части губернатора ничего не дал, никаких видимых патологий внешне заметно не было. Я напрягся, вспоминая, где проходит этот заклятый нерв.
— У вас болит здесь? — ткнул я пальцем в нужную точку на генеральской заднице.
Больной охнул и выругался. Судя по всему, мое предположение было верным.
— Доктор, — обратился я к Вульфу, — давайте составим консилиум.
Мы отошли в дальний угол просторной спальни.
— Как вы думаете, что у него? — спросил я.
Врач сделал неопределенный жест.
— Трудно сказать… Причин может быть несколько, я предполагаю…
Вульф начал сыпать терминами, произнося латинские слова на немецкий лад, так что я почти ничего не понял.