Кодекс чести
Шрифт:
Все подошли к люку и наблюдали за ним. Когда он дошел до самого низа, факел, который он опустил к самым ногам, чтобы видеть ступени, метнулся в сторону и потух. Барон вскрикнул от неожиданности и исчез в темноте.
— Что это с ним? — с тревогой спросил пристав.
— По-моему, упал, — предположил я, примерно зная, что могло приключиться на самом деле. — Я посмотрю!
— Зачем вам самому смотреть, ваше превосходительство, — испугался новых осложнений полицейский. — Тимофеев, спустись!
—
У самой лестницы, на грязном полу лежал барон с неестественно вывернутой головой.
В нескольких шагах, отступив так, чтобы не быть видимыми сверху, кружком стояли бывшие колодники.
Я осветил свое лицо и сделал им предостерегающий знак.
— Барон упал с лестницы и, кажется, свернул себе шею! — крикнул я наверх. — И еще здесь какие-то люди! Выходите наверх, и не в чем не сознавайтесь, — тихо сказал я узникам. — Вы все видели, как управляющий споткнулся и упал! Понятно?
— Спаси тебя Господь, барин, — поблагодарил за всех пожилой мужик.
После чего один за другим крестьяне начали выбираться из подвала. Последним поднялся я.
— Вот это узники, которых барон незаконно содержал в собственной тюрьме, — представил я заполнивших помещение крестьян.
— Однако, — только и смог выговорить донельзя пораженный пристав. — А что же приключилось с самим бароном?
— Давайте отойдем в сторонку, поговорим, — предложил я.
Мы вышли наружу. Полицейский выглядел растерянным и виноватым.
— Как же так, — пожаловался он мне, — фон Герц по моему разумению был таким солидным человеком! Что же теперь будет?
— Этому делу нельзя давать ход, опозоритесь на всю Россию, — сказал я. — Крестьян нужно распустить по домам, а барона без шума похоронить. Вы сами и ваши люди видели, как он, спускаясь вниз, споткнулся и упал. Обычный несчастный случай.
— Оно, конечно, всё так, — нерешительно произнес полицейский, — да не будет ли какой истории?
— Станете держать язык за зубами, ничего и не будет. Ведь всё и так ясно, мажордома убил сумасшедший крестьянин, после чего погиб сам, так что виноватого нет в живых. Барон же свернул себе шею по неосторожности. Вы провели расследование и выяснили всё детально, так и доложите своему начальству.
— А как же вы, ваше превосходительство?
— Я тоже выполнил свою работу, наказал зло.
— Ежели так обойдется, то век за вас, ваше превосходительство, буду Бога молить!
— Ну, ну, голубчик это уже лишнее!
Еще я хотел пожелать приставу не брать взяток и честно служить отечеству, но передумал. Зачем представать перед серьезным человеком наивным чудаком-идеалистом и набрасывать тень сомнения на свое служебное соответствие. Что же это за генерал,
Пристав Пахомин оказался исправным, инициативным чиновником. Как только четко определились пути и последствия, он толково распределил обязанности между своими урядниками, и работа закипела. По-моему, после таких целенаправленных следственных действий никакой Шерлок Холмс или Ниро Вульф в этом преступлении разобраться не смогли бы.
Мы с предком полюбовались, как мечутся урядники, уничтожая вещественные доказательства, а бывшие узники незаметно растворяются среди местного населения, и вернулись в усадьбу.
Там уже всё знали. Дворец был освещен, как во время ежегодного бала, толпа слуг запрудила площади перед парадным входом и шумно бунтовала. Мы встали невдалеке и вскоре уловили настроение толпы — назревал самосуд над приспешниками павшего режима. Стражников-немцев видно не было, они, как я понял из разговоров, в ожидании штурма, заперлись в своей «общаге».
Я высмотрел в толпе Петра, подозвал его и велел бежать в кузницу за приставом. К преступлениям управляющего охрана не имела никакого отношения, а случись здесь бунт «бессмысленный и беспощадный», в строгие нынешние времена, мало никому не покажется.
Пока дворовые люди ограничивались только криками и угрозами в адрес этнического меньшинства, мы с Антоном Ивановичем вошли во дворец. Там, как и во дворе, стоял гам и наблюдался разброд в умах. Полуодетые лакеи и слуги митинговали в бальном зале. Единственный, кто мог унять кипящие страсти, — это хозяйка.
Я зацепил за рукав куда-то спешащего лакея со знакомым лицом и спросил про графиню.
— Их сиятельство сейчас выйдут! — радостно сказал он.
Мы с предком отошли к боковым колонам, поддерживающим хоры, чтобы не стоять на ходу.
— Чем тебе немец-то не угодил? — спросил Антон Иванович.
Я кратко рассказал ему «историю вопроса».
— Он изверг и садист, — кончил я живописание жития иноземного барона.
— Кто? — переспросил поручик.
— Садист? Есть такой маркиз де Сад, французский писатель, я тебе после про него рассажу, — пообещал я. — Тихо, идет графиня!
В этот момент, как по мановению волшебной палочки, шум внезапно стих, и все повернулись в сторону парадной лестницы, по которой в сопровождении одной только камеристки Наташи, медленно спускалась хозяйка.
Я впервые увидел Зинаиду Николаевну на ногах, одетой и при сносном освещении. Она оказалась чудо как хороша. Небрежно сколотые шпильками пепельные волосы едва закрывал газовый шарф, жемчужного цвета платье наподобие греческой туники спадало мягкими, соблазнительными складками до самого пола. Фигура, которую я мог оценить только на ощупь, оказалось стройной и величавой.