Кодекс экстремала
Шрифт:
– Какого деда? – не понял я.
– А ты разве не в курсе, что здесь произошло? – По моему лицу Кира поняла, что я «не в курсе», и пояснила: – На тех дальних камнях пьяница один обитал, так сегодня в обед он сыграл в ящик.
– На чем он сыграл? – переспросил я и кашлянул, поперхнувшись чем-то. В горле саднило, словно я подавился рыбьей костью. – Он что, умер?!
Кира кивнула.
– Я туда не ходила, мне не нравится на покойников смотреть. А ребята «Скорую» и милицию вызвали и вытащили его на шоссе.
– А что с ним случилось? Почему он умер? Он сегодня утром был жив
– Ну от чего еще алкаш умереть может? Отравился денатуратом или тормозной жидкостью – словом, суррогатом каким-то. Рядом с ним бутылку и стакан нашли.
– Он что – один пил? – спросил я, с ужасом ожидая, что ответит Кира.
– Один. Я видела его утром – он песком чайник драил, а потом к нему сверху какой-то мужик спустился.
– Какой еще мужик?
– Не знаю. Мало ли кто здесь ходит! Собутыльник или бродяга. Я так думаю, что этот мужик нашему алкашу бутылку с денатуратом и продал.
– С чего ты взяла, что это он продал?
– А он минут через пять ушел наверх, а наш алкаш тут же квасить начал. Мы еще смеялись: вот, мол, бизнес и на диком пляже процветает, опохмелятор прямо на берег доставляют. Он стакана два выпил, а потом его как поведет из стороны в сторону, он как шваркнется мордой о камни – и все, никаких признаков жизни. Ребята сбегали к нему, перевернули, а тот уже хрипит, и пульс на нуле. «Скорая» только через сорок минут приехала.
– А этот, собутыльник… – бормотал я с таким чувством, словно падал в затяжном прыжке, а у меня не сработали ни основной, ни запасной парашюты, и я пытался раскрыть хотя бы зонтик. – Ну, этот, который бутылку принес… Ты его запомнила? Опознать смогла бы?
Кира отрицательно покачала головой, мокрые каштановые пряди хлестнули ее по лицу, и она тотчас принялась отжимать их такими движениями, будто доила.
– Нет, вряд ли. Это далеко. Да и не приглядывалась я.
– А как он был одет, ты ведь могла запомнить?
– В спортивный костюм, кажется… А чего это ты так всполошился? Родственник, что ли, помер? Одинокий бомж случайно напился яду…
Я смотрел на наивное существо, лежащее в тихом прибое.
– Случайно, девочка, ничего не происходит. Особенно на этом берегу.
«Труподелы, ублюдки, – мысленно думал я, – специалисты по убийству тихих пьяниц. Они разошлись, почувствовав свою безнаказанность. А я невольно стал предвестником смерти. И все происходит по одному сценарию: сначала распиваем бутылку, затем моего собеседника развозит до откровенности, а в скором времени я узнаю о его смерти… Сухой закон! – крутил я в мыслях какую-то ахинею. – Первым делом объявляю для себя сухой закон. А вторым делом, вторым делом…»
Я остановился на повороте. Дорога, уходящая вправо, к морю, вела к моей даче. Со дня отъезда Анны я там почти не появлялся. Ноги неожиданно сами понесли меня к морю, где на крутом обрыве стояла четырехгранная Портовая башня, увенчанная площадкой наблюдения, ручьями пересекались узкие дорожки с млеющими от тепла, запаха хвои и безделья отдыхающими и звучали мелодичные перепевы, доносящиеся почти из каждого фанерного домика,
Сердце мое наполнилось тоской, когда я открыл калитку и зашел во дворик. Всю степень своей неудачливости я прочувствовал только сейчас, когда увидел темные, наглухо закрытые окна комнаты, где жила Анна, ржавеющую от влажного морского ветра проволоку, протянутую под виноградником, на которой обычно во второй половине дня висело черное с красными розами пляжное полотенце Анны и по этому признаку я наверняка знал, вернулась она с моря или нет.
Терзая себя самоуничижением, я сел за стол, покрытый изрезанной клеенкой. «Неудачник! – еще раз пнул я себя. – Возомнил себя гениальным сыщиком и взялся за дело, которое требует более выдающихся умственных способностей, чем мои. Вслед за убийством Милосердовой последовало еще два, и мне кажется, что я все больше удаляюсь от истины. Дима Моргун играет со мной в догонялки-прятки, пугает черным платком, господин Витя Гурули откровенно смеется по поводу моего счета в «Милосердии», милиция закрывает дело за отсутствием состава преступления. Все складывается замечательно! Плюс к этому от меня уходит Анна – сначала к моему лучшему другу, а потом вообще куда-то за пределы полуострова. Что ж, правильно сделала, что ушла. От таких самоуверенных типов вроде меня уходить нужно как можно быстрее и как можно дальше».
Да-да, я подвержен меланхолии. Она хватает меня за горло обычно тогда, когда я не нахожу выхода из сложного положения. Ловушка или тупиковая ситуация придает силы только суперменам из американских боевиков. Я же в отличие от них нормальный человек, к тому же русский. Мне просто физически необходимо посыпать голову пеплом, взвести курок и приставить ствол к виску или просто хорошо выпить. Потом я следую совету некоего древнего мудреца и делаю нечто дерзкое, нелогичное, иду совсем не в ту сторону, куда шел раньше, или начинаю разрабатывать совершенно идиотскую гипотезу. Как ни странно, эти реанимационные мероприятия, к которым я не раз прибегал, выводят меня из кризиса в два счета.
Слабо помню, как я очутился на пляже железнодорожников и, переступая через тела, стал искать Лешу, словно потерянную вещицу. Я опознал его по рыжей шевелюре, волнами опускающейся на затылок и шею, подобрал его и, несмотря на то, что Леша оказывал вялое сопротивление, потащил к раздевалке.
– Мы срочно едем в Симферополь! – объявил я ему.
– Я не хочу в Симферополь, – ответил Леша, показываясь над перегородкой. – Это шумный и пыльный город. Он мне надоел.
– Ты кое-что понимаешь в медицине, – отпарировал я. – Будешь растолковывать мне сложные термины.
– Я ничего не понимаю в медицине, – сделал Леша неожиданное признание и вышел из раздевалки, застегивая на шортах ширинку. – Единственное, что я умею, так это сделать людям так, чтобы не было очень больно.
– Это то, что надо! – Я взял его под руку и потащил по дорожке на крутой подъем, где на асфальте крупными буквами было написано: «СТОЙ! ОДЕНЬСЯ!» – Я раздобыл адрес патологоанатома, который производил вскрытие Милосердовой и делал по этому поводу заключение. Он может рассказать нам много любопытных вещей.