Колдун

Вэрди Кай

Он не замечал, что начал сторониться людей, избегать любых прикосновений, как старался держать дистанцию при разговоре с кем-либо, как неохотно стал протягивать руку для приветствия… Неожиданно свалившееся на него умение медленно, но верно делало из него озлобленного, мрачного нелюдима, сторонящегося всех и вся, и вместе с тем не мыслящего уже себя без товарищей, без ставших дорогими ему людей. И Мишка страшно мучился, всей душой стремясь быть рядом с друзьями и одновременно убегая от них, выстраивая все выше стену, разделяющую их, чтобы не коснуться их даже случайно, чтобы не узнать их тайны, их мысли, чтобы ненароком не влезть в их жизнь.

* * *

Тамара

не появлялась неделю. Где она была и что делала, Мишка не знал. И также не знал, хочет ли он ее увидеть. До сих пор на душе тяжелым камнем лежала ее обида, хотя он и не понимал, на что она обиделась, да и вообще на него ли? Но то, что за целую неделю девочка не навестила его ни разу, подсказывало: на него.

Через неделю она пришла. Молча села на пол подле него, обхватив колени руками, и, положив на острые коленки подбородок, уставилась в никуда.

Дремавший Мишка, почувствовав ее присутствие, распахнул глаза.

— Томка, Томочка! — обрадовался он девочке. — Как ты? Тебя так долго не было!

— О… Тебе стало интересно? Еще скажи, что переживал за меня! — с обидой отозвалась девочка. — Снова будешь просить тебя потрогать или, может, еще какую руку или ногу там тебе притащить? — прищурилась она.

— Тамар… — поморщился Мишка. — Зачем ты так? Я тогда и правда не слышал…

— Да? А лбом ты слышал! И я рукой говорила! — снова надулась девочка и попыталась встать. Мишка торопливо поймал ее за руку и удержал на месте, поморщившись от нахлынувших на него эмоций и зрительных образов. Только сейчас он понял, как страшно было девочке даже подойти к той руке… Она до сих пор не могла забыть, чего ей стоило даже за автомат, привязанный к ней, взяться. И вообще, от Тамары шла такая волна эмоций и образов, что у Мишки аж голова закружилась.

— Том… Томочка, подожди… — проговорил парень, удерживая девочку на месте и садясь на своем матраце. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать. Я скучал без тебя, — улыбнулся он. — И я правда не слышал. Когда дотрагиваешься, было слышно. Это… это как слепые вот руками видят, так и тут… — сбивчиво попытался он объяснить ей. — Не сердись. Ты сегодня такая красивая! И подожди… у тебя новая форма? — подслушав мысли девочки, спросил Мишка, а в голове проскочило: «О! Оказывается, от этой пакости еще и польза может быть!»

— Тетя Роза сшила… И платье красивое тоже. А дядя Изя из второго отряда сапоги мне переделал, и туфельки к платью сшил, тоже голубенькие, мягонькие, из остатков ткани, — усаживаясь в прежнюю позу, тоскливо проговорила девочка. — Они погибли оба, Миш. Тетю Розу убило во время авианалета, она с ранеными была, а дядя Изя там погиб, на поле боя…

— Димка погиб, и Васька тоже, и сержант Васильев… И тот веселый минометчик, помнишь его? — тихонько спросил Мишка, мысленно посылая девочке образ погибшего Рыжова.

— Я знаю… — грустно кивнула Тамара. — Мне Арсен сказал. Он сильно по Васе скучает. Они же дружили очень, всегда вместе были. Они еще в поезде познакомились, когда на фронт ехали. Он так и не смог его найти… Все поле боя излазил, но не нашел.

Мишка почувствовал укол ревности — он таких подробностей не знал. Значит, Арсен с Тамарой, оказывается, и таким вот делится… Самым дорогим…

— Том… Ты тогда, из той деревни, как выбралась? Быстро дошла? Очень страшно было? — перевел Мишка разговор, да ему и правда было интересно, как девочка добралась одна. Нет, в воспоминаниях ее что-то проскользнуло, он успел заметить, но это он потом рассмотрит, позже. Сейчас ему хотелось, чтобы она сама рассказала.

— Страшно… Я не сразу в расположение

пошла, — начала рассказывать девочка. Тамара рассказала ему, как она испугалась, услышав прямо перед собой немецкий разговор. — Понимаешь, Миш, я их даже не заметила. Совсем их гнездо не видела, совсем-совсем. И если бы они не заговорили, я бы прямо к ним выползла… Я так испугалась… — поежившись, обхватила себя руками девочка. Мишка, подвинувшись к ней поближе, привлек ее к себе. И Тамара, вдруг уткнувшись ему в плечо, расплакалась. Она плакала и сквозь слезы говорила и говорила… Как она испугалась фрицев, а когда начали наших из машин выталкивать… Она так боялась, что сейчас выдаст себя, и ее тоже свяжут, как и тех несчастных. Она не знала тогда еще, зачем их везли… И как страшно ругались командиры, увидев людей на поле. Ее в медчасть отправили, а она, вспомнив наплыв раненых в самый первый день, перепугалась и пошла к Степанычу. И как он спас ее, когда начался авиаобстрел. И как страшно было, когда те люди, пробежав через поле, неслись дальше, со связанными руками. Ничего и никого не видя перед собой, они сносили все на своем пути, и попадали прямо под бомбы. Они и не пытались укрыться, спрятаться… Она сидела в блиндаже у Черных, куда ее отвел Степаныч, и оттуда все видела.

Тамара уже не плакала. Она говорила и говорила, и только слезы из широко раскрытых глаз текли рекой. Она рассказывала, как ждала его, как искала, осматривая всех раненых, которых выносили с поля боя… Как она уже думала, что он погиб, и без особой надежды снова и снова обходила раненых, разыскивая его. Как отыскала, а он… Он даже не спросил, не страшно ли ей, только цеплялся за ту мертвую руку, и заставил ее принести ее обратно…

Мишка гладил выплескивавшую ему все накопившееся девочку по голове, и радостно думал, что Арсену она этого не говорила, иначе не плакала бы сейчас вот так, прижавшись к нему. И незнакомая ранее ревность, начавшая было глодать его, утихала, пока он вжимался носом в волосы девочки, молча укачивая ее.

* * *

Прошла еще неделя, и Мишка явился к Черных на своих двоих. На плечах командира сверкали новенькие звездочки — пришел приказ о повышении в звании, и теперь он был майором. В звании повысили и Степаныча, который стал капитаном. Майора получил и Божко, командир саперного отделения. Были розданы и награды. Для Мишки пришло аж два уведомления сразу: за добытую сумочку полковник Егоров лично представление отправил, а Черных, едва приняв командование, тоже написал представление на Ростова за действия на поле боя. Ни полковник, ни Черных даже не догадывались о запросах друг друга, вот и прилетели подростку медаль за боевые заслуги и орден Красной Звезды одновременно.

— О! Вовремя ты! — обрадовался Черных. — К Степанычу еще не ходил? К нему там пополнение прибыло, ругается, на чем свет стоит. Вроде группы формировать собрался.

— Николай Егорыч, а мы когда уже выдвинемся? — спросил Мишка.

— Что, надоела спокойная жизнь? — усмехнулся майор.

— Да нет. Не в этом дело, — вздохнул Мишка. — Просто место это… Тяжело тут…

— Понимаю, Миша. Мне тоже хочется уже уйти поскорее. Все здесь о ребятах напоминает. Но пока нельзя. Слишком много личного состава мы потеряли. Еще и смена командира… — вздохнул он. — Полностью переформировываем дивизию. Пока все сживутся, сработаются… Пока нельзя. Пока постоим еще немного, — майор вдруг улыбнулся. — Впрочем, боюсь, твоя спокойная жизнь закончилась. Степаныч вон Царицу пятый день гоняет, девка вчера над котелком заснула, — ухмыльнулся Черных. — Думаю, тебя он гонять не меньше станет.