Колдунья

Бушков Александр Александрович

В комнате Бригадирши наметился поначалу легкий переполох — сбежались горничные и куча прочего дворового народа, коему вовсе не было надобности тут находиться. Но кругленький немец, несмотря на свой простецкий вид, в профессиональном отношении был орлом: не особенно и повышая голос, не прилагая особых усилий, он в минуту очистил помещение от всех лишних, оставив одну-единственную горничную и Ольгу (возможно, оттого что она не суетилась и не глазела, а стояла в уголке). Лавровишневые капли, нюхательные соли… Не прошло и нескольких минут, как со всей заботливостью уложенная в постель старушка открыла глаза, глянула вполне осмысленно, и ее щеки приобрели почти нормальный цвет. Разогнувшись, немец отошел к Ольге и, утерев пот со лба синим платком, сказал

тихонько:

— Осмелюсь полагать, ничего страшного. Легкий обморок с головокружением. Что поделать, годы… Думаю, следует оставить эту прилежную девушку, а нам с вами удалиться, чтобы почтенная дама могла отдохнуть…

— Все уйдите, — вдруг произнесла старушка сильным, звучным, почти обычным голосом. — Только ты, Оленька, останься… — и в ее голосе прорвались жесткие, непререкаемые барские нотки прошлого столетия. — Я понятно изъясняюсь?

И горничная, и доктор Гааке вмиг оказались за дверью, аккуратно притворив ее за собой, а Ольга в некоторой растерянности осталась стоять на том же месте. Бригадирша поманила ее сухонькой рукой:

— Еще ближе, душа моя, а то услышат… Смеяться станут… Полагая, что самые умные, а старуха соскочила с ума… Хоть умом, верь, душа моя, я не повредилась ничуточки… Еще ниже наклонись…

Ольга терпеливо склонилась к постели, откуда резко пахло всевозможными аптечными снадобьями, только что пущенными в ход в немалом количестве.

Глаза у Бригадирши были молодые и ясные, как всегда, она и в самом деле нисколечко не походила на настигнутую маразмом дряхлость…

— Это мне наказание, наверное, — тихо, но чрезвычайно внятно выговорила старушка. — За то, что Бога подзабыла, за то, что его гневила сплошь и рядом, за то, что забавлялась с вещами, от которых держаться бы подалее…

— Все обойдется, Устинья Павловна, — сказала Ольга тем бодро-покровительственным тоном, каким говорят с детьми и больными. — Доктор сказал, что это всего лишь легкий обморок…

— On trouve remede a tout, excepte a la mort, [7] — отрезала старушка. — Что он понимает, немец, особенно доктор — у них вместо мозгов цифирь с латинскими этикетками… Обморок сам по себе по макушке не бьет… Точно, это мне выпало такое наказание. Оленька, я ведь, право слово, не виновата! — вырвалось у нее чуть ли не со стоном. — Такое уж было ерническое, легкомысленное время — осьмнадцатое столетие. Не верили ни в Бога, ни в черта, кидались в такие забавы, что сейчас дрожь прошибает до самых пяток…

7

От смерти нет зелья (франц.).

Ольга терпеливо сидела у постели, наклонясь к изголовью. То, что она слышала, было бессвязным и непонятным, но на бред не походило…

Бригадирша обвела взглядом комнату, не поворачивая головы, скривилась:

— Ну кто ж думал… Ни иконы, ни крестика, а как молиться, я, чай, и запамятовала вовсе… Душа моя, сделай милость — не откладывая, раздобудь мне…

— Что?

— Икону, а лучше две, лампадку, книгу какую-нибудь… духовную… не помню, что и полагается… Библию, Псалтирь… С молитвами… И совсем бы хорошо было покликать… как его там… отца… имя-то забыла…

— Отца Алексия?

— Это он — в имении?

— Он, конечно.

— Ну, значит, его… Пусть прихватит все, и поскорее… Вдруг и обойдется…

— Что случилось?

— А если он — по мою душу? — выдохнула Бригадирша. — Вроде бы и прожито — больше некуда, а все равно страшно, когда так вот, будто гром с ясного неба… — Она крепко ухватила Ольгу за руку, взгляд был совершенно разумным и печальным. — Как я вообще жива осталась, когда его увидела…

— Кого?

— Да этого самого графа, — сказала Бригадирша. — Пана Казимира. Ты, Олечка, можешь сколь угодно думать, что старуха выжила из ума, только я тебе говорю твердо и клянусь чем угодно: видывала я

уже этого молодца. Пятьдесят с лишним лет назад, при дворе матушки Екатерины. Когда еще Речь Посполитая была сама по себе, не раздерганная на три части. Нисколечко не изменился, разве что нынче он без парика, поскольку их теперь не носят… Та же стать, те же глаза, и походка та же, и даже перстни те же, два приметных, я их помню досконально. Именно что граф Казимир Биллевич, знатный литовский магнат… И леса у него, тут Михаил Дмитриевич, не зная того, угодил в самую точку, не только с лешими, а еще и с ведьмами… У них в Литве ведьмы были знатные… а наверняка и сейчас есть, никуда не делись… От них, быть может, и нахватался… Мы тогда были молодые, глупые, в Бога не верили и черта не боялись в соответствии с духом века, и случались такие забавы, что мне сегодня и выговорить жутко… Самой не верится, а ведь все это было — все, что он тогда, хвост передо мной распуская, вытворял… — она дышала тяжко, прерывисто. — Ну да, и о том речь шла, что стареть он не будет до-олго… и если я захочу, могу тоже… Только я не осмелилась, Олюшка, всякое вытворяла, а на это не осмелилась, как только узнала, через что предстоит пройти… А он, выходит, смог… Переступил. И стоит он теперь такой же молодой и статный, как чуть ли не шестьдесят лет назад, а я лежу трухлявою колодой… Только жалеть тут не о чем — душу, хочется верить, сберегла… Что так смотришь? Не веришь?

— Устинья Павловна, — сказала Ольга как могла убедительнее. — Вы, мне представляется, совершенно не подумали об очень простом объяснении. Самом что ни на есть приземленном, ничего общего не имеющим со… всякими ужасами. Дети похожи на родителей, а внуки — на дедушек-бабушек. И этот молодой человек — не более чем внук вашего графа. Титул передается по наследству, да и в том, что он — тоже Казимир, ничего нет удивительного: по всему миру, во многих фамилиях есть излюбленные имена, особенно если принадлежат они предкам известным, чтимым… Вот и здесь мы с таким столкнулись. Фамильное сходство, фамильное имя…

— Мед бы пить твоими устами… Только это не внук, верно тебе говорю. Он самый. Никакой внук не будет так похож, до мельчайшей черточки, да и перстни, весьма непростые, не дались бы ни сыну, ни внуку, уж поверь ты мне на слово. Долго рассказывать… и жутко, иначе бы рассказала… Это он, говорю тебе, тот Казимир. Не знаю уж, как он меня узнал в нынешнем убогом виде, с тех пор не встречались, но что узнал — можно ручаться. Так насмешливо глянул, что не нужно никаких слов…

— Показалось вам, Устинья Павловна, — сказала Ольга.

И подумала не без грусти: началось. Крепка была Бригадирша, до последнего момента пребывала в здравом уме и трезвомыслящем соображении, но пришла и ее пора… Жаль, искренне жаль, старушка всегда была к ней добра и расположена. Грустно-то как…

Старушка смотрела на нее печально и строго.

— Рассердиться бы на тебя, да по справедливости и нельзя — я в твои годы… да и долго потом была такая же, пока гром не грянет, мужик не перекрестится…

Ольга подумала мельком, что Бригадиршу действительно крепко приперло, как выражаются мужики, — будь дела не так плохи, она непременно бы изрекла французскую пословицу, русских от нее в жизни слыхивать не доводилось…

— Ладно, ладно, — сказала Бригадирша, откинувшись на пышные подушки и скорбно поджав губы. — Думай, что тебе угодно: из последнего ума выжила старуха, заговариваться стала, чудится ей средь бела дня всякая чушь… Но ты все ж услужи бедной скорбной умом, принеси икону и все прочее. Руки, чай, не отвалятся, и спина не треснет. Душевно тебя прошу…