Колдунья
Шрифт:
— Куда вы клоните?
— А клоню я туда, что касаемо вас, драгоценная барышня, мы и применим европейскую, то бишь римскую ухватку. Увезем вас сейчас в тихое местечко, где вас ни одна собака не сыщет, раздобудем перо с бумагой, и напишете вы его сиятельству, генералу князю Вязинскому, проникновенное письмишко, где подробно обрисуете свое незавидное положение. И душевно его попросите завязать в узелочек этак пару тысчонок золотом да положить в указанное место — если хочет вас видеть живой, целехонькой во всех смыслах… Натуральная Европа-с! Чистейшей воды город Рим,
— Не дождетесь от меня такого письма, — сказала Ольга.
Быть может, и следовало, мнимо соглашаясь, выждать дальнейшего развития событий, благоприятного повода для бегства? Нет, чересчур рискованно: могут утащить в такое место, откуда ни за что не вырвешься… В голове у нее понемногу складывался план: выхватить кухенрейтер из-за пояса Беса, а заодно и пистолет у того, что торчит справа, шарахнуть из обоих на кого Бог положит — и посмотреть, кто бегает быстрее. План был рискованный донельзя, но другого попросту не приходило в голову…
— Ольга Ивановна! — воскликнул Бес с укоризной. — Мы ж, можно так сказать со всей уверенностью, при исполнении служебных обязанностей находимся, а значит, излишнюю доброту проявлять не след. Какая тут доброта, когда пара тысяч золотом маячит? Мы ж вас можем и старательно попросить исполнить нашу скромную просьбицу, так что непременно напишете, криком изойдете, прося, чтобы вам побыстрее перышко дали и чернильницу придвинули… Вы уж нас не заставляйте поступать не по-христиански…
— Князь с вами после такого тоже может не по-христиански поступить.
— Эх, Ольга Ивановна… Мы все равно в скорости из этих мест двинемся в края поблагодатнее. Да и не взять нас княжеским псам, что двуногим, что мохнатым.
Он зажал в кулаке табакерку, поднес ее к правому уху и, наклонив голову, блаженно улыбаясь, вслушивался с таким видом, словно все пересуды были правдой и внутри в самом деле сидел некто, способный говорить членораздельно. Разбойники взирали на него с суеверным ужасом и искренним почтением.
Не было времени гадать, правда ли то, что болтают, или Бес старательно ломает комедию для всех сразу. Момент был самый удобный, другого могло и не представиться…
Ольга двигалась быстро и решительно, не сделав ни одного лишнего движения, заранее зная каждый свой шаг, каждое действие. Миг — и в ее руке оказалась деревянная, покрытая мелкой насечкой рукоять кухенрейтера, и большой палец с усилием взвел курок на два щелчка. Одновременно она выдернула намеченный пистолет у того самого разбойничка, повернулась, держа пальцы на спусковых крючках, надавила…
Словно дымчатое стекло возникло меж ней и Бесом — и обе пули, она отчетливо видела, с визгом от него отразившись, ушли в небо. Как она могла ухитриться заметить полет пуль, непонятно, но ведь видела — вот они, скребнув по этой полупрозрачной преграде, вертикально взмывают вверх двумя черными продолговатыми жуками, вот тает странная преграда…
Несколько рук грубо ее сграбастали, выкрутили
Бес торжествующе скалился, маяча у нее перед лицом эмалевой табакеркой, словно расшалившийся ребенок. Разбойники, сгрудившиеся вокруг, выглядели пришибленными и были бледны, как полотно.
— Ну, Васька… — послышался чей-то запинающийся голос. — Это ж как тебе ворожит…
Приосанившись, Бес спрятал табакерку, шагнул вперед и окинул гордым взором свое приунывшее воинство:
— Как дети малые, право слово… Сколько вам толкую, что со мной и из пекла вернетесь, а вы все всерьез не принимаете… — И повернулся к Ольге: — Ну, что порешили, красивая и чистенькая? Будешь писать проникновенную весточку?
Ольга выпрямилась. Страха не было, Внутри все кипело от злости. Как бы там дело ни обстояло с ее происхождением и родителями, всю сознательную жизнь она провела на положении барыни, которую в жизни пальцем не тронули, ни разу ничем не укорили, не говоря уж об унижениях, вещи немыслимой. В ней играла натуральнейшая барская спесь не привыкшего сгибаться человека…
— Кнутами бы тебе выписать проникновенные письмена и по спине, и ниже, — сказала она, глядя яростно. — Есть у меня предчувствие, что так и будет, каторжанская твоя рожа. Жаль, что я вчера ночью не по тебе целила…
Довольно долго стояла нехорошая тишина. Наконец кто-то хохотнул:
— Сильна девка…
Прекрасно было видно, как Васька Бес изо всех сил пытается сохранить презрительную невозмутимость — должно быть, на тот самый, прельстивший его европейский манер. Что интересно, атаману это удалось: его лицо все же осталось почти спокойным, только рука стиснула бронзовый эфес сабли так, что костяшки пальцев побелели.
— Ну, вот так, значит… — процедил он, все еще превозмогая бешеную злобу. — Поговорили, значит, с улыбочками и прибауточками, а теперь пора хмуриться… Растяните мне эту соплю, как барыньку намедни…
Ольгу моментально опрокинули наземь и прижали руки к выступающим из земли корням сосны так, что она не могла и пошевелиться. Бес навалился на нее бесцеремонно и грубо, его лицо, исполненное дурацкого самодовольства, казалось столь отвратительным, что даже плюнуть в него казалось невозможно.
— Ну ладно, — сказал он, ухмыляясь. — Всяких валяли: — и крестьяночек, и городских мещанок, а давеча огуляли с полным нашим удовольствием госпожу капитаншу, благородную дворянку. Посмотрим, по-другому ты устроена или все то же самое. Может, покричать хочешь? Сделай такое одолжение, чтоб было еще приятственнее…
Ольга, бившаяся в тщетных попытках освободиться, сдавленно прохрипела парочку самых что ни на есть мужицких словечек.
— Ишь ты, без запинки чешешь… — фыркнул Бес. — И где только нахваталась? А еще княжеская воспитанница… Ладно, — сказал он деловито. — Пройдемся по тебе всемером, а потом посмотрим, будешь ты гордая или наберешься ума, пока чего похуже не стряслось…