Колдунья
Шрифт:
Рядом с порогом стояла крынка с водой. У противоположной стены, на постели, звучно пошевелился человек, оттуда послышался слабый голос:
— Спасибо, барышня…
За спиной Ольги раздался голос проводившего ее сюда юного посланца — азартный, дрожащий от непонятного возбуждения, исполненный, казалось, жгучей надежды:
— Дяинька Сильвестр, позволь, я те напиться подам… Жажда мучит, поди… А, дяинька…
— Цыц! — прозвучал неожиданно сильный и резкий окрик. — Миколка, цыц! Не по себе дерево рубишь, мелкота… Пошел вон сей же момент, а то… Кому говорю? Я еще живой пока, смотри, хлебало завидущее… Ну?
Мальчишка проворно юркнул
— Водички бы…
Подхватив крынку, Ольга без колебаний подошла к постели. Насколько ей удалось рассмотреть, мельник, много лет державший всю округу в почтительном страхе, выглядел хуже некуда: лицо невероятным образом иссохло, так что кожа обтянула скулы, челюсти, подбородок, ястребиный нос стал узким и заострился, рот провалился. Почти ничего не осталось от кряжистого, сильного, уверенного в себе человека, с которым она виделась не далее как позавчера, словно его подменили самым чародейским образом. Но голос был прежний, знакомый, звучный и властный, почти не подъеденный хворью.
Из-под одеяла в цветочек вынырнула худая голая рука с обтянутыми кожей крючковатыми пальцами, больше похожими на гвозди, — бог ты мой, и это та самая широкая ладонь, что позавчера так уверенно покоилась на крученом поясе?!
Мельник глотал воду жадно и громко, добрую половину проливая на одеяло. Ольга кинулась было помочь, но Сильвестр так зыркнул в полумраке, что она остановилась.
— Чего уж теперь… — сказал он, словно бы в оправдание. — Эти — там?
— Вся деревня, наверное, — сказала Ольга.
Мельник уронил руку с пустой крынкой, разжал пальцы, и крынка, жалобно погромыхивая, укатилась под кровать.
— Дуралеи, — обронил он с нескрываемым презрением. — Не было разговоров, что самое время клад искать?
— А вы знаете, что-то такое я слышала, — вспомнила Ольга, подумав. — За спиной явственно прозвучало: теперь, мол, не грех и клад поискать, то-то, поди, запасено…
— Я ж говорю — дуралеи, — процедил Сильвестр. — Бывает, конечно… вот только у меня никакого клада нет… по крайней мере такого, каким эти мизерабли могли бы воспользоваться.
— Мизерабли? — подняла брови Ольга. — Откуда вы знаете такие слова?
— А почему б и не знать? — судя по тону, мельник ухмыльнулся.
— Значит, не зря про вас говорили…
— Что?
— Что человек вы непростой…
— Как посмотреть… — сказал Сильвестр.
— Послушайте, — сказала Ольга. — Что я могу для вас сделать? Откровенно говоря, молитвы я и не знаю наизусть, разве что «Отче наш» с грехом пополам… Может быть, послать за доктором? В имении хороший доктор, даром что немец…
— Да доктор здесь уже ни к чему. Что немец, что швейцарец. Все, Ольга Ивановна. Это — рубеж. А потому все усилия будут бессмысленны и напрасны…
Его речь звучала гладко и свободно, совершенно не по-мужицки, и Ольга окончательно уверилась, что имеет дело с человеком, в некотором смысле деревне абсолютно чужим. В голове у нее завертелись реальные истории и полусказочные россказни о блестящих гвардейцах, ставших деревенскими отшельниками, о титулованных дворянах, растворившихся в коловращении простой жизни, как тут было не вспомнить о легенде, согласно которой не кто иной, как
Что бы там ни было и как бы дело ни обстояло, в одном можно быть уверенным твердо: у Сильвестра не было ни малейшего сходства с государем императором Александром Павловичем.
— Подойдите поближе, — сказал Сильвестр, и Ольга послушно приблизилась. — Ну что же, Ольга Ивановна… Высмотрел я вас, уж простите…
— Господи, за что?
— За все, — загадочно произнес мельник. — Возможно, я поступаю плохо, но, цинично выражаясь, в моем положении с моим прошлым за спиной о совести рассуждать как-то и смешно… Грехом больше, грехом меньше — какая, в сущности, разница… Потому что ведь есть в вас что-то, угрызения совести заглушающее…
— Да о чем вы?
Везло ей сегодня на бредящих — только что Бригадирша, а теперь и этот…
Глаза Сильвестра странно поблескивали, как освещенные изнутри синие стекляшки.
— Не зря ж говорится — на кого Бог пошлет, — сказал он внятно и словно бы чуточку насмешливо. — Что уж теперь… Ольга Ивановна, запоминайте накрепко: Джафарке ни за что не давайте сесть на шею, он, сами убедитесь, баловник и ветрогон, лишь только покажете слабину — на шею сядет и ножки свесит. Покруче, главное, со всеми покруче, а то заездят они вас, а не наоборот…
— Какой еще Джафарка? — в совершеннейшем недоумении спросила Ольга. — О ком вы говорите?
— Узнаете, — хмыкнул мельник. — С Джафарки начинайте. Если что, кувшинчик на мельнице, там найдете. И при надобности — об пол с маху, да хорошо бы не единожды. Тут-то его и поставит по стойке «смирно», как бывалого солдата на смотру. Мельница, считайте, ваша, это с избой могут творить что угодно, сиволапые и бессмысленные, хоть сжечь, — а вот мельница никому не по зубам… И остальных, говорю вам, покруче держите — они доброе отношение почитают за слабость и отвечают, поганцы, соответственно… Ну, да вы, насколько я могу судить по редким нашим встречам, девушка самостоятельная, характера не слабого, да вдобавок, простите великодушно, расположены кое к чему, мне думается. Как выражаются в далеких иностранных землях, un doigt pris dans l'engrenage, toute la main у passe… [8]
8
Коготок увяз — всей птичке пропасть (франц.).
Ольга уже ни капельки не удивилась, что загадочный мельник знает французский, на котором изъясняется, как можно сделать вывод, с непринужденностью человека, владеющего языком в совершенстве. Но вот все его мутные речи выглядели совершенно непонятными…
— Может, все-таки доктора? — робко поинтересовалась она.
— Тьфу ты! Я же говорю, поздно и бесполезно… Дайте руку, Ольга Ивановна, смелее, смелее… Ну, коли уж так вышло… Вы, главное, не переживайте особо. A forse de mal aller, tout ira bien. [9] Ну, давайте руку…
9
Перемелется — мука будет (франц.).