Король

Райз Тиффани

– Виновен по всем пунктам.
– Кингсли поднял руки, изображая поражение.
– У нее сейчас трудные времена. Мы можем выбить для нее общественные работы?

– Ты хочешь спасти ее от колонии, чтобы и дальше продолжать трахать?

– Через железную решетку не так просто трахаться. Возможно, но такие извращения не по мне.

Диксон замолчал. Кингсли ждал. Еще тридцать секунд рядом с этим человеком он не вынесет. Диксон постоянно оказывал услуги мафии, но каждое чертово воскресенье ходил в церковь с женой и детьми.

–

Это не мое дело, но я могу кое-что сделать, - наконец произнес Диксон.
– Есть судья, который снисходителен к девочкам-подросткам. В большинстве дел назначает общественные работы, даже в жестких случаях. Если я смажу колеса правосудия, мы можем сделать это дело одним из таких.

– Сколько смазки надо?

– Пятьдесят тысяч.

– Договорились, - ответил Кингсли, даже не потрудившись поторговаться. Он не торговался, когда дело касалось Сорена.

– Это было просто, - заметил Диксон.
– Должно быть, эта девушка очень тебе нравится.

– Le coeur a ses raisons que la raison ne conna^it point, - ответил Кингсли.

– И что это было?

– Я сказал: «Да, мне очень нравится эта девушка». Называй это судьбой.

– Будем надеяться, что моя жена не узнает о тебе и твоей маленькой судьбе. Ты ей нравишься.

– Будем надеяться, что твоя жена о многих вещах не узнает, - с грустной улыбкой ответил Кингсли.
– Позже я пришлю кого-нибудь к тебе домой. Или, может быть, заеду сам, когда в следующий раз буду там.

– Сукин сын.

– Моя мать была святой, - ответил Кингсли. – Я - единственная сука в семье.

Он похлопал Диксона по плечу и прошел мимо него. Как только он оказался за дверью, то остановился, прислонился спиной к кирпичной стене и закрыл глаза. Он дышал целых десять секунд, пока напряжение покидало его тело. Эти соревнования «у кого больше причиндалы» никогда не станут проще. Диксон был глупым и властным, и эта комбинация была пугающей для врага. И почему у Кинга до сих пор есть враги? Разве он не должен был уйти на пенсию? Не поэтому ли он уехал из Франции, ушел с работы, взял деньги и сбежал?

Но опять же, ему всего двадцать восемь. Кто уходит на пенсию в двадцать восемь? И если он не создавал никому проблемы, тогда в чем смысл просыпаться по утрам?

Кингсли потер лоб, ощутил усталость в костях. Ему нужна более веская причина просыпаться по утрам.

Кингсли прошел четыре квартала и нашел таксофон.

– Это я, - сказал Кингсли, когда Сорен ответил. Он говорил на французском. Необходимости в именах не было.

– Каков вердикт?
– спросил Сорен.

– Она получит общественные работы. Достаточно?

Он услышал паузу на другом конце, и Кинг умер и воскрес за эту паузу. Как в старые добрые времена.

– Спасибо, - ответил Сорен.
– Это больше, чем я смел надеяться.

– Позволь кое-что спросить. Если бы я был не способен помочь крошке, что бы ты сделал? Каков был план Б?

– Думаю, она бы хорошо

поладила с мамой.

Кингсли покачал головой и рассмеялся.

– Я рад, что спас тебя от необходимости похищения несовершеннолетней и перевозки через международные границы.

– Похищение очень резкое слово. Я предпочитаю термин «спасение».

– Ты действительно ее любишь.

– Ты тоже полюбишь.

– Что такого особенного в этой девушке, что ты готов пойти на преступление ради нее?

– Правду?

– Правду, - ответил Кингсли.

– Она напоминает мне тебя.

– Поэтому ты ее любишь?
– спросил Кингсли, надеясь на ответ «да», но зная, что не услышит его.

– Поэтому я пытаюсь ей помочь.

Кингсли услышал язвительную ноту в словах Сорена.

– Мне не нужна помощь, - заявил Кингсли.

– Ты в этом уверен?

– Да, - сказал Кинсли и повесил трубку.

По пути домой у него в голове промелькнула мысль.

Каким было наказание за ложь священнику?

Глава 7

Апрель

– Чем будешь бить? – спросил Кингсли и постучал по столу.

– Я не собираюсь крыть эту карту, - ответил Сорен.

– Ты должен делать то, что я говорю. И я говорю бей.

Сорен уставился на него. Кингсли смотрел в ответ.

– У тебя восьмерка и туз, - произнес Сорен.

– А это значит, что у меня девять или девятнадцать. Я говорю девять. Бей.

– Ты хочешь карту, потому что хочешь сказать сегодня «бей», как можно больше раз.

– Не могу не согласиться.
– Кингсли снова постучал по столу.
– Бей.

Сорен дал Кингсли еще одну карту - второго туза. Теперь у него было или двадцать, или десять, зависело от того, как он хотел разыграть партию. Они играли в блэкджек не на деньги, так что ему было почти безразлично, проиграет он или выиграет. На самом деле, ему было наплевать. Но он не мог отрицать тот факт, что наслаждался. Кингсли хотел, чтобы время остановилось и остановилось полностью. Он не ощущал этого... Он даже не мог подобрать нужного слова. Он не ощущал этого уже несколько лет. Что бы это ни было, у него не было никакого желания это отпускать, и он понял это в ту же секунду, как Сорен переступил порог его дома.

– Кингсли?

– Я думаю.

– У тебя двадцать. Ты должен остановиться.

– Я не собираюсь принимать советы по стратегии от врага.

– Я парламентер, а не враг.

– Кстати, когда ты начал играть в блэкджек?
– спросил Кингсли и снова посмотрел на свои карты. Еще один туз и у него будет блэкджек.
– Этому учат в семинарии?

– Карты были факультативным предметом. Общежитие, полное мужчин, которым запрещено заниматься сексом? Мы находим другие хобби.

– Значит, блэкджек?