Король
Шрифт:
– Не дразни моих деток, - сказала Фелиция.
– Я так сильно скучала по ним, когда была в плохом месте. Хотя это они виноваты, что мне пришлось уехать.
– Кошки отправили тебя в тюрь...
– Ш-ш-ш...
– прошипела Фелиция и прикрыла подергивающиеся уши Венеры руками.
– Они не знают, где я была. Кое-кому другому пришлось кормить их два месяца, это все, что им нужно знать.
Кингсли усмехнулся.
– Как твои кошки отправили тебя... прочь?
– Обычно жена узнает о романе по губной помаде на воротнике или по пряди длинных волос на пальто мужа. Стивен подарил
Кингсли погладил Северину и кошка замурлыкала и потерлась о его руку.
– Его жена узнала о тебе, и ты провела два месяца в тюрьме, потому что Стивен Платт, миллиардер, генеральный директор, не знает, как пользоваться валиком против шерсти?
– Стивен - живое доказательство того, что социальный дарвинизм - несостоятельная теория. Можно подумать миллиардер будет чуточку умнее.
– Такие мужчины, как он, высокомерны, - ответил Кингсли.
– Люди считают, что богатые умнее и лучше. Но они просто богаче.
– Они, конечно, ничуть не лучше. Большинство моих клиентов - миллионеры, и то не все.
– Ты должна быть им по карману.
– Разве ты не рад, что я не беру с тебя ни цента?
– Фелиция наклонилась над двумя кошками и поцеловала его.
– Поскольку ты не занимаешься сексом с клиентами, я бы сказал, что это самые лучшие деньги, которые я не потратил.
Они целовались долго и страстно. Он снова хотел ее, но он подождет и восстановится, чтобы дать ей все, что у него было, а не все, что осталось.
Когда поцелуй прервался Кингсли лег на спину. Северина шагнула на его грудь, только кошки могли так властно преклонять перед своими ногами всех, и свернулась калачиком на животе Кингсли.
– Итак, что случилось, пока меня не было?
– спросила Фелиция.
– Ты уже открыл для меня клуб?
– Пока нет, - со вздохом ответил Кингсли. Северина поднималась и опадала с дыханием Кингсли.
– Не могу найти то, что скрывает Фуллер.
– Доверься инстинктам. Жена Стивена знала, что кошачья шерсть на его пальто значит нечто большее, чем то, что однажды Стивен остановился погладить котенка. Она увидела кошачью шерсть и искала киску.
– Я бы поискал киску, но Сэм не разрешает. Я подумывал соблазнить жену Фуллера, но Сэм заставила меня пообещать не делать этого. Она говорит, что Люси Фуллер недостойна меня.
– Ты слишком нравишься своей маленькой секретарше. Трудно быть объективным, когда любовь мешает. Если бы Сэм не заставила тебя пообещать, ты бы пошел к жене?
– Несомненно. Она такая же, если не хуже, чем преподобный Фуллер.
– Он любит свою жену?
– Не знаю, как насчет любит, но защищает точно. Он поклялся, что будет держаться подальше от женщин в моей жизни, если я буду держаться подальше от женщин в его.
– Как благородно.
– Да, - ответил Кингсли.
– Нехарактерно благородно. Сегодня я видел, как он кричал на девочку-подростка через рупор.
– Может, он не защищает свою жену. Может, он защищает себя. Может, он знает, что его жена изменит
– Peut-^etre, - ответил Кингсли.
– Я обещал Сэм держаться от нее подальше.
– Ты обещал мне мой клуб, - парировала Фелиция.
– Я твоя Домина. Ты выполняешь мои приказы.
– Каков ваш приказ, Ma^itresse?
– спросил Кингсли, желая выполнить любой приказ, который вернет его обратно в ее тело.
– Простой, - ответила Фелиция, и сняла Северину с живота Кингсли. Затем она уперлась ногой ему в бедро, сильно толкнула и столкнула его с кровати на пол.
Почему его доминанты так поступали с ним?
– Иди за женой, - приказала Фелиция.
– Мне нужен клуб для игр.
Кингсли ответил с удовольствием: - Да, мэм.
Глава 31
Кингсли принял душ у Фелиции, оделся и отправился в Стэмфорд, штаб-квартиру ПГБ. Он рассчитывал, что его прибытие совпадет с записью одного из двух телешоу преподобного Фуллера – «Час Истины и Силы».
Публику уже запустили в глубокое и глухое святилище, используемое, как и телестудию Фуллера, так что Кингсли стоял в большом фойе, и наблюдал за записью на мониторе, который располагался в лобби.
Музыка была отвратительной. Приторная евангельская музыка в исполнении хора во все белом. Когда она остановилась, не так скоро, Преподобный Фуллер подошел к кафедре и улыбнулся прямо в камеру.
– Хвала Господу, - сказал Фуллер, и толпа взвыла, как будто они были на футбольном матче чемпионата мира, а не на церковной службе.
– Знаю, вы все здесь не для того, чтобы смотреть на меня. Знаю ради кого вы пришли.
– Приветствия толпы сменились смехом. Кингсли собирался ударить себя, если не перестанет так сильно закатывать глаза.
– Сегодня вечер среды, - продолжил Фуллер.
– А это вечер Леди. А значит, я ухожу и предоставляю своей прекрасной жене, Люси, слово. Люси?
Люси Фуллер могла бы быть красивой женщиной, если бы в ее глазах было что-то еще, кроме религиозного фанатизма. Ее темные глаза горели Божьим огнем, а улыбка, которую она нацелила на камеру была жесткой и мрачной.
Они с мужем обменялись целомудренным поцелуем, и он уступил ей место за кафедрой. Толпа аплодировала поцелую, ее приветствию толпе, ее скромному смеху над собой, пока располагалась у микрофона.
– Мой красивый муж, - сказала Люси в камеру.
– Он весь мой, дамы. Ни у кого нет никаких мыслей.
У Кингсли были мысли.
– Сегодня я хочу поговорить с вами о чем-то очень серьезном, - начала Люси Фуллер.
– Я хочу обсудить то, о чем мы недостаточно говорим в этом мире. И это грех.
Толпа притихла.
– Мы живем в темном мире, - продолжила Люси.
– И с каждым днем становится все темнее. Вам нужно только включить телевизор, чтобы увидеть это - порнографию, продаваемую нашим детям в качестве музыкальных клипов, фильмов, которые учат наших детей, что это нормально заниматься сексом, когда им хочется. И гомосексуализм становится все более приемлемым обществом каждый день, как будто это просто еще один способ существования, и это нормально. Что ж, это не нормально. Совсем не нормально.