Крах

Хисаита Эйдзиро

Кадзуо. Что за нелепость!

Тоёдзи (он все это время иронически усмехался). А зачем, собственно, существует полиция? Я позвоню. (Идет направо.)

Кадзуо. Тоё! Не надо! Тоёдзи. Вот как?

Входит вторая горничная.

Горничная. Звонят из полиции.

Кадзуо. Из полиции? Сейчас подойду. (Выходит. Слышен его голос.) Алло. Да… Это вы, Исикава-сан? Это Кадзуо… Так, так. Простите, что доставляем вам хлопоты… Да, только что… О, значит, вам уже все известно?… Да как будто человек сорок. С детьми, даже грудных младенцев притащили. Мать хочет выйти к ним, но… Да-да, правильно… Вот именно. Вы нас весьма обяжете…

Прошу вас… Хорошо, мы сделаем так, чтобы они подождали… Напротив, это я вам обязан!.. Да что вы?! (Смеется. Возвращается в комнату.) Сейчас пришлют нескольких полицейских в штатском. Встреча будет при них.

Пастор (смотрит на часы). Позвольте откланяться. И так уже опоздал.

О-Маки. Столько беспокойства доставили вам. (Горничной.) Подай господину пастору ботинки. [3] (Пастору.) Вам лучше выйти здесь…

Горничная приносит ботинки.

Пастор. Большое спасибо. Итак, до свиданья. Берегите себя.

О-Маки. К сожалению, не могу проводить вас.

Пастор поспешно выходит в сад. О-Маки поправляет кимоно и надевает хаори. Сэцуко садится за пианино, обхватив голову руками и уставившись в одну точку. Умпэй, поторапливая тетушку, идет к лестнице. Тетушка следует за ним, приговаривая: «Вот беда-то. Я так боюсь, так боюсь…»

3

В японских домах не носят обувь. В до блеска отлакированных коридорах или прихожей ходят в специальных тапочках, но, попадая в комнаты, их тоже снимают. Уличную обувь оставляют в заниженной, по сравнению с полом в остальных помещениях части прихожей, вымощенной либо плитками, либо плоскими камушками; в крестьянских домах иногда просто – с утрамбованной землей.

Гул голосов собравшейся у дома толпы становится громче.

Занавес

Действие второе

Прошел примерно час. Комната в японском стиле на втором этаже. Прямо в глубине – галерея, за ней – вид на реку с крутым берегом.

На диване с газетой в руках лежит Умпэй. Он чем-то встревожен. Рядом чинно сидит Сэцуко, уставившись в одну точку. Снизу то и дело доносятся громкие голоса.

Умпэй (спохватившись). Ты что-то сказала?…

Горничная приносит чай.

Эти хамы все еще там орут? Горничная. Кто?… А, да. Умпэй. Что им, собственно, нужно?

Горничная. Не знаю. Там не поймешь. То плачут, то кричат. Умпэй. Пора с этим кончать. Но мать упряма до глупости…

Горничная уходит.

(Отпивает чай.) Никто из вас не знает, почему я расстаюсь с фирмой, а причины весьма серьезные. Мне не безразлична судьба рабочих, у которых будет теперь новый хозяин. Но им это неизвестно. Подстрекаемые разными типами из профсоюза, они губят себя. А тут еще этот тупица Кавасаки, твой муженек, прочел несколько красных книжек, пришел в ярость и лезет не в свое дело. Совершеннейший болван! Мир не так прост, как всем вам кажется. Глупцы… А в Кавасаки я сам ошибся. (Смотрит на часы и досадливо щелкает языком.) Сэцуко, поди скажи матери, чтоб кончала… Впрочем, погоди. Пусть их… Ты хотела мне что-то сказать?… Как там тетушка?

Сэцуко. Она, наверно, во флигеле. Позвать?

Умпэй. Не надо. (После небольшой паузы.) Сэцуко! Ты не знаешь, сколько примерно сбережений у мамы?

Сэцуко. Каких сбережений?

Умпэй. Я имею в виду деньги, оформленные на имя тетушки.

Сэцуко.

А разве есть такой вклад?

Умпэй. Мама ничего не говорила?

Сэцуко. Нет, ничего…

Умпэй. В самом деле? (Как бы про себя, уставившись в потолок.) Так, поезд в шесть тридцать… Приеду к восьми…

На сцене постепенно темнеет.

Сэцуко (вкрадчивым голосом). Папа!

Умпэй (выведенный из раздумья). Что, Сэцуко?

Сэцуко. Помнишь, как я, сидя у тебя на коленях, гадала тебе, когда была маленькой?

Умпэй (думая о другом). Угу…

Сэцуко. Ты часто спрашивал меня, чего следует ожидать: падения или повышения курса на бирже, и я, ничего не понимая, смело отвечала, что сегодня курс упадет или, наоборот, повысится… Сама не знаю, почему я вдруг это вспомнила… Потом я заболела, тебя долго не было дома, но, узнав о моей болезни, ты приехал – кажется, на третий день. Я почему-то раскапризничалась, стала кричать, требовать, чтобы ты ушел из комнаты.

Умпэй. Ага, было такое… Вот тогда-то я, ты знаешь…

Сэцуко. Да, пожалуй, это послужило толчком, с тех пор ты принял христианство…

Умпэй. Да, я хорошо это помню. Твоя болезнь сильно меня напугала… Ты вообще была трудным ребенком. С тобой всегда было нелегко. Во всяком случае, тебе я никогда не мог лгать. (Смеется.)

Снизу доносятся громкие голоса.

Сэцуко. С тех пор как ты начал ходить в церковь, в доме как будто сразу стало светлей, мама выглядела такой счастливой… Как хорошо было тогда.

Слышен детский плач.

Умпэй. Что там такое?

Сэцуко. Наверно, ребенок… Но на этот раз, приехав домой, я поразилась, до чего все переменилось. Мама опять грустит… И знаешь, папа… В общем, Сэцуко хочет снова стать твоей маленькой дочкой, как прежде… Я возвращаюсь домой.

Умпэй. Что это вдруг?

Сэцуко. Слушай, папа. Тоскливо жить под одной крышей и в то же время не иметь рядом никого, кому можно было бы излить душу. Вот и маме, наверное, как тяжело! Не надо было мне уезжать в Токио… Конечно, в делах я тебе не советчик, но все равно легче, если рядом родная душа… Мне так хотелось бы утешить тебя, ободрить… С Кавасаки я расстаюсь.

Умпэй. Ты хочешь развестись?!

Сэцуко. Да… Я решила это уже давно… Хочу посоветоваться с тобой.

Умпэй. А Кавасаки согласен?

Сэцуко. Ему тяжело, но он говорит, что ничего другого, пожалуй, не остается. Мы с ним много беседовали на эту тему и пришли к единому мнению, только я никак не могла решиться, все жалела его. А теперь наконец решилась.

Умпэй. Гм… (Задумывается.)

Сэцуко. Мне все казалось, я буду тосковать без него, но теперь эти страхи прошли. Я полна новых и светлых надежд…

Входят Кадзуо и Тэруко.

Кадзуо. Что это вы в темноте сидите? (Включает сеет.)

Комната освещается.

Просто чудеса! Поразительно! И откуда только они таких слов понабрались?

Умпэй. Все еще болтают?

Кадзуо. Беда, когда женщина берет на себя роль адвоката.

Умпэй. А все потому, что решила проявить благородство. Глупость, да и только.

Сэцуко. А о чем же переговоры?

Кадзуо. Какие там переговоры! Самонадеянная демагогия, вот и все. Начали с того, что было, когда они арендовали нашу землю. Видимо, наслушались подстрекателей из союза. Получается, будто наша семья богатела за счет нескольких поколений арендаторов и рабочих… Вспомнили времена, когда землю покупали согласно старым законам… Тогда, дескать, давали им ссуды под низкий процент… При кабинете Вакацуки… Дела давно минувших дней… Красивые слова. А теперь жалуются, что их якобы заставили покупать землю втридорога, из-за этого им пришлось влезть в долги…