Кучум
Шрифт:
— Попробуй отправить гонцов к царевичу Алею. Надо ему сообщить, что враг пришел сюда, под самые стены Кашлыка.
— Сделаю, мой хан. Только не верю, что гонцы сумеют быстро отыскать его. Судя по всему, он далеко ушел и будет не раньше весны.
— Все равно, отправь гонцов… Дорог каждый день. С ним наши лучшие нукеры.
— Хорошо. А что скажет хан, если попробовать подкупить казаков? Мне кажется, они согласятся.
— И что ты хочешь предложить им? Весь ясак, собранный за прошлую зиму, давно потрачен. С нукерами, ушедшими с Алеем, надо было
— Но совсем не обязательно давать казакам выкуп сразу. Начнем переговоры, поторгуемся… На это потребуется время. А вчера уже пролетал первый снежок. На реке забереги. Через десять дней, может случиться, их лодки вмерзнут в лед — и мы возьмем их голыми руками.
— Тебя послушать, так все ровно и гладко выходит. Пробуй. Может, получится. Но главное, собери князей. Пусть каждый ведет с собой всех своих нукеров, включая охрану.
— Кто будет башлыком?
— Мой племянник. Он уже знает повадки русских. Пусть встретит их и сам выберет место поудачнее.
— Здесь? Возле Кашлыка? — Карача-бек напрягся. — Тогда нужно увести из городка женщин и детей…
— Успеем еще. А где твои старшие сыновья?
— В моем улусе, — визирь тяжело вздохнул и, чуть помолчав, добавил. — Русские могут быть там уже сегодня.
— Что ж… На все воля Аллаха. Нам всем нужно быть готовыми к испытаниям и потерям. Сердце подсказывает мне, что нынешняя зима будет тяжелой.
Карача-бек повернулся, чтоб уйти, но был остановлен неожиданным вопросом:
— А где те ружья, что изготовил кузнец, привезенный тобой?
— В моем городке…
— Плохо, — Кучум вздохнул и махнул рукой, отпуская визиря, — нукеров не успеть научить обращаться с ними.
Сабанак, узнав от старого Назиса о плывущих по реке казачьих судах, долго не мог принять какое-то решение. С одной стороны, он понимал, что не на праздник приплыли они сюда. Но выступить против них совместно с Кучумом он не мог. Вспомнились те несколько лет, которые он в качестве заложника-аманата прожил в Москве. Его там не били, не пытали, исправно кормили и многие русские девушки поглядывали в его сторону с надеждой, и пожелай он принять их веру, то и замуж бы какая пошла. Однако, пленный и думает, и видит все иначе, нежели вольный человек. Ему тогда хотелось одного — свободы… И вот теперь он свободен, никому не подвластен. Но ради чего живет в глухом лесу, в окружении нескольких десятков убогих рыбаков и охотников, которым самим есть нечего. Ради этого он пришел в далекую Сибирь, лил кровь, тонул, мерз у зимних костров?
Но и пойти с русскими против своих он не мог. Оставалось сидеть и ждать, чем закончится сражение между русскими и ханскими воинами…
Утром следующего дня он и все жители селения настороженно вслушивались в далекие ружейные залпы, долетавшие до них через реку. Старый Назис, подставив ладонь к уху, загибал пальцы другой руки, пытаясь сосчитать число выстрелов. Но вскоре у него были загнуты все пальцы, он безнадежно махнул рукой:
— Шибко
— А тебе не все ли равно? — спросил старика Тузган, стоявший неподалеку. — Нам от этого ни лучше, ни хуже не станет.
— Да нет… — вступился за растерявшегося рыбака Сахат. — Есть разница. Русские как пришли, так и обратно уйдут. Жить здесь не будут. Зато, если наш хан победит, то он нам спуску не даст. Ясаком таким обложит, что хоть дочерей своих продай, а все одно не расплатишься.
— Ты об этом откуда знаешь? — усомнился лохмач Тузган.
— А вот и знаю. Старые люди рассказывали. И раньше такое бывало, когда князья или ханы меж собой дрались. Тот, кто побеждал, всегда ясак большой заставлял платить.
— Верно говоришь, — согласился Сабанак, стоявший в общей толпе селян и мало чем выделявшийся среди них. — Расходы на войну большие, их покрывать чем-то надо. Только сомневаюсь я, будто бы русские уйдут отсюда. Ни сегодня-завтра река встанет и примерзнут к берегу их лодки. Нет им обратной дороги.
— Ну, зимой-то на них навалится хан Кучум. Голодом заморит, — покачал головой старый Назис. — Я вот чего понять не могу. Башлык ихний, которого Ермаком зовут, больно знаком мне. Глаза уже худо видят, не могу лица разобрать, а по голосу слышу — знакомый…
— Верно, вместе одного осетра делили: тебе хвост, а ему голова, — захохотал Тузган, встряхивая прядями длинных волос.
— Может, ты и правду говоришь, — не обиделся старик, — я, когда молодым был, то много кого повидал. Хана Едигира от смерти спас…
— Про кого ты говоришь? — переспросил Сабанак.
— Да про хана нашего ранешного, про Едигира. Когда он ранен был, и лишь одна женщина за ним приглядывала. Так вот голос русского башлыка в точности как у покойного хана…
— А откуда тебе известно, что он умер?
— Люди говорят. Убитый он. Разве нынешний хан не лишил бы его жизни, коль узнал о том.
— Похож, говоришь… А не переправишь ли ты меня старый рыбак, на своей лодке к Бабасанам?
— Так ведь там бой идет?! — удивился Назис.
— Ничего… Не в первый раз. Готовь лодку, — оживился вдруг Сабанак и отправился к себе в землянку за оружием.
Казаки издали заметили одинокую долбленку, направляющуюся к ним.
— Кого там несет нелегкая? — заворчал Богдан Брязга.
— Сейчас узнаем, — успокоил его Яков Михайлов. Лодчонка подплыла вплотную к лагерю и из нее приветливо замахал шапкой старый Назис.
— Кончили воевать? — спросил он беззаботно.
— А тебе что за дело? — повел пищалью в его сторону Брязга. — Кто это с тобой? — указал он на сидящего Сабанака.
— Наш князь будет. Захотел с вашим атаманом повидаться.
— Не до него сейчас атаману.
— Проведите меня к нему, а я уж сам поговорю, — на довольно правильном русском языке заявил Сабанак, держа руку на рукояти сабли.