Куколка

Олди Генри Лайон

Запах смертного пота бился в висках толчками крови.

На «Этне», во время атаки стаи, все было иначе.

Жить осталось считаные минуты. Апатия окутывала Лючано ватным одеялом. Заснуть и видеть сны мешал легкий, но болезненный интерес. Дрожь ожидания. Что дальше? В душе (сознании? желудке?..) шевелилось живое существо — готовое вырваться наружу, как бабочка из куколки, улететь прочь, освободиться…

«Это наваждение! Фантомы искаженного восприятия! Да, я вижу сквозь годы и парсеки, керамопласт и термосил. Присваиваю чужие жизни, делая их своей собственностью, жонглирую сокровенными тайнами. Я заражен частицей „дэва“. Татуировка

Папы Лусэро расползается по телу, набухает горячими желваками, сопротивляясь вторжению. В мозгу угнездились два шизофренических альтер-эго: маэстро Карл и Добряк Гишер. Это правда. Но я — человек! Я не хочу умирать! Не хочу знать, что будет потом, что из меня вылупится, если вылупится хоть что-нибудь! Маэстро, как вы были правы, мечтая уйти на покой в тихом месте…»

Кишечник корабля содрогнулся в конвульсиях. Рядом кто-то упал. Кажется, Пульчинелло. Лабиринт коридоров наполнился желудочным соком, едким и дымящимся. «У нас с тобой, дружок, — наставительно произнес Гишер, — сок в желудке, а в кишках — дерьмо. А тут все вперемешку! Ясное дело, фагам закон не писан…»

Смрад кислой блевотины затопил рубку. Тарталью чуть не вывернуло наизнанку. Волна густой жидкости текла со стороны кормовых отсеков. Чудовище не торопилось: добыча уже находилась в его нутре.

Куда денется комок пищи?

Никуда.

Перед глазами мелькнули нити, тонкие и белесые, похожие на натянутые сухожилия. Лючано услышал звон бокалов, шум голосов. Рубка «Нейрама» превратилась в салон яхты «Горлица». Стол, уставленный бутылками и закусками, силуэты гостей… Лишь троих он разглядел отчетливо: граф Мальцов в кресле, во главе стола, цыган Илья в углу, над гитарой — и Венечка Золотой.

Поэт читал стихи. Тихо, но уверенно, с чувством, хорошо поставленным голосом, без малейших признаков заикания. Потому что куклу-Венечку вел умелый невропаст Лючано Борготта, нанятый графом специально для этой цели.

— …луч света в царстве тьмы, в песках — родник, Чужой среди своих, сквозь слезы — смех, Готов вести тебя я без помех По всем гееннам мира. Друг мой милый, Страх нас сопровождает до могилы, А за могилой он уже не страх, Сгорев дотла на гибельных кострах. О, в пекле — тишь да гладь! Иное дело, Когда душа — заложница у тела…

Лючано чудесно понимал: всего этого на самом деле нет. Он по-прежнему в рубке «Нейрама», корабль облепили фаги, лишая жертвы рассудка… Но ничего не мог с собой поделать. Он вел Венечку, ловко корректируя пучок моторика. Вербальные нити, как обычно, держал маэстро Карл — иллюзия самоуспокоения.

Сосредоточиться и прервать галлюцинацию?

Но Венечка! — стеснительный заика…

Наваждение или нет, это была его работа. Тарталья не мог уйти просто так, оставив куклу на произвол судьбы.

— …а тело хочет жить. И вопль души Лишь подтвердит: все средства хороши Для достиженья цели. Целься, друг мой, Вздымай сиюминутные хоругви, Освой архитектуру на песке, Сегодня — весел, завтра же — в тоске, Сейчас

и здесь, где хоровод материй Напоминает хоровод истерик У дамочек нервических. Вперед!..

Нити натянулись, вибрируя. Пальцы обожгла нервная дрожь. Венечка умолк, с тревогой огляделся.

— Тянет, — сказал поэт. — Душу тянет.

Все повторялось. Лючано вцепился в нити. Удержать, во что бы то ни стало удержать!.. Смерть катилась по коридорам к рубке. Мембрана! Надо закрыть… Галлюцинации сознания, искаженного полями фагов, облепили его, словно капустные листья — кочерыжку.

Логика ускользала, растворялась в многослойном безумии.

— …всегда вперед, кривя в улыбке рот, За кругом круг, за другом — враг, и снова, Опять, всегда, в начале было слово, В конце был жест, а в середине — мы, На хрупкой грани вечности и тьмы, На острие ножа воздвигся дом… Мы, впрочем, заболтались. Что ж, идем.

Синяя молния электроразряда метнулась по нитям. Пустота, не успев отпрянуть, с треском лопнула. В нос ударил резкий запах озона. Салон «Горлицы» расползся гнилой мешковиной, истаял болотным туманом на задворках рассудка.

Рубка «Нейрама».

Отчаянно орет барабанщик — вцепился белыми пальцами в подлокотники кресла и рвет глотку. Бижан мотает головой. За пультом медленно, по-стариковски, разгибает спину гитарист-йети. Расставив ноги, как матрос во время качки, в центре застыла Юлия. В углу сидит Пульчинелло, привалясь к стене. На обзорниках кляксы, отпрянув в замешательстве, суетливо перегруппировываются.

Стервятники, слетевшись на падаль, вдруг обнаружили, что добыча еще жива и брыкается.

— Все, — с подозрительным весельем доложил гитарист. — Боекомплект — ноль. Могу только плюнуть в обзорник.

Он оглядел рубку и издал горлом странный звук. Икота? Лючано и помпилианка, не сговариваясь, проследили за безумным взглядом вехдена. Сидя на полу, «овощ» равнодушно зализывал кровоточащую царапину на предплечье. Язык Пульчинелло мелькал, будто у собаки. Национальный герой, лидер-антис, живое воплощение вершины вехденской эволюции…

Вехден лижет кровь?!

Для гитариста рушились основы привычного миропорядка. Перед этим меркло все: развороченный корабль, флуктуации и перспектива скорой гибели.

— Борготта!

Окрик Юлии вывел Лючано из оцепенения.

— Вы невропаст. У вас есть связь с Нейрамом. Так?!

— Ну да…

«Чего она хочет? Чтобы я повлиял на „овоща“? Пусть бросит зализывать царапину и не шокирует соплеменников?»

— Активируйте его! Он антис! Скорее, Борготта!

— Я… Я не умею! Я не знаю, как вести антиса…

— Пробуйте!

— И он разнесет корабль на куски?!

— Постарайтесь, чтобы не разнес. Нам нечего терять. Вы что, совсем тупой? Это как иметь на борту межфазник — и даже не попытаться из него выстрелить! Пробуйте! Хуже не будет.

Рядом с идеей помпилианки галлюцинации выглядели детской забавой.

V

— «Овощ» № 4, ты согласен на мою помощь?

Ответом была тишина. Ответа не требовалось. Психика антиса, закованная в жесточайшие цепи, не оказывала сопротивления. Но мог ли Лючано поступить иначе? Привычная формула сама сорвалась с языка.