Кутгар
Шрифт:
Артефакт чисто по-человечески шмыгнул носом и вытер рукой выступившую на губе изморозь.
— Здесь прохладно.
— Да, для человека, но не для тебя. Не отвлекайся.
— Я стараюсь…
— Итак, каким образом ты здесь очутился?
Гумий беспомощно пожал плечами.
— Я не могу ответить на этот вопрос. Я просто не знаю ответа. Ты веришь мне?!
Артефакт воспринимал происходящее слишком близко к сердцу и, похоже, был на грани отчаяния. Он напоминал провинившегося данника, склоняющего повинную голову пред троном господина. В этой сцене было слишком много от
— Попытаюсь помочь тебе. Судя по тому, что нам известно, ты артефакт, созданный неизвестно кем, с неясной покуда целью, возможно, не враждебный мне. Ты обладаешь вполне сформированным сознанием, которое ко всему прочему синхронизировано с сознанием настоящего Гумия. Каким образом это сделано, мне не совсем ясно. Но можешь не сомневаться, я пойму, — я выдержал небольшую паузу. — Следующее, ты появился в этой комнате, изолированной от источников энергии. Выходит, ты обладаешь высокой способностью перемещения, если даже переборки не являются для тебя препятствием. Это не столь существенно, но позволяет сделать определенные выводы. А теперь ты должен сосредоточиться и ответить — кто тебя послал?
Артефакт уловил в моем голосе угрозу — а не то хуже будет! — и съежился.
— Я не знаю. Правда, не знаю!
Все это напоминало сцену из дешевой пьесы.
— Но ты хотя бы должен знать — зачем?! — не выдержав, взорвался я.
— Должен, — с сомнением произнес артефакт. — Конечно, должен.
— Тогда постарайся вспомнить об этом.
Гумий задумчиво облизал губы. Вместо ответа последовал вопрос.
— А что хотел сделать мой предшественник, не помню, как ты его назвал?
— У тебя подозрительно короткая память! — заметил я. — Это был артефакт Леды, он пытался уничтожить меня.
— Может быть, я тоже должен… — Гумий не договорил и вопросительно взглянул на меня.
Я не смог удержаться от смеха. Я хохотал от души, так, что закололо в правом боку.
— Хорошенькое дело! Он сомневается, должен прикончить меня или нет!
— Но я и вправду не знаю.
— Это я уже слышал. Но у тебя должна быть какая-то цель. С чем-то ты ведь пришел сюда.
— Я просто очутился здесь — вот и все!
Действительно, все. Все возвратилось на круги своя. Давно я не испытывал удовольствия от столь бестолкового разговора.
— Хорошо, начнем все сначала, — терпеливо выговорил я. Ох, как дорого стоило мне быть терпеливым! — Ты увидел, как я вхожу. Что ты почувствовал в этот миг?
— Радость.
— Радость? Разве ты позабыл, что мы враги?
На этот раз удивился Гумий.
— Враги? Да ты в своем уме? Мы никогда не были врагами.
— А битва у Замка?
— Какая битва?
— Ты помнишь Замок?
— Замок Аримана в Заоблачных горах? Изумрудную жемчужину в оправе безжизненных скал? Конечно, помню.
— А теперь вспомни битву против Отшельника, Кеельсее и горстки сумасшедших кочевников. Я проиграл эту битву, потому что ты позволил нанести мне удар в спину. Помнишь?
Лицо Гумия выражало недоумение.
— Ничего не помню. — Он не лгал, я чувствовал это.
— Странно. Похоже, создавший
Вслед за этим я сконцентрировал потоки сверхсути, придав им нужную форму и направление. Тонкий, длинный, неразличимый обычному восприятию стебель с острым жалом на конце вонзился в грудь артефакта. Двигаясь ломаной волной, подобно песчаной змее, он пронизал естество артефакта насквозь. Он искал силу, организовавшую первичную материю в артефакт, он искал след, который мог бы дать подсказку. Он был мною.
Прорывая преграды, я летел вперед. Все было красным, близким к багровому. Так светятся догорающие дрова. Мириады тускло мерцающих раскаленных светляков, образующих причудливую мозаику, завораживающую своей монотонностью. Монотонность завораживает сильнее, чем красота. Как сладко спится под ровный шелест волн, навевающих грезы и покой.
Мне было не до покоя. Я искал ответ. Он был нужен мне, иначе вопрос мог оказаться последним. Выбрасывая хищное жало, стебель дробил багровое сплетение, разрывая его блеском голубых и зеленоватых искр. В этих искрах были крохотные кусочки информации, но они ничего не значили для меня. Я должен был собрать эту информацию воедино.
И я принялся сплетать диковинный ковер красок и образов. Вначале этот ковер повествовал языком хаоса — несуразное переплетение разноцветных нитей и искр, исторгающих сумбурные звуки, но постепенно картина принимала определенные очертания. Нити растеклись контурами, которые были тут же заполнены полутонами сплавившихся между собой искр. Зазвучала торжественная музыка, кажется, это был спятивший Шуман, и передо мной возникло естество артефакта.
Это был фантасмагорический прообраз души Гумия. Я удивился, сколь он ярок. Гумий всегда представлялся мне более тусклым, почти серым. Я видел рваную мозаику образов, мгновений и эпизодов, что пережил мой лучший друг за свою жизнь. Я ощущал сладкие муки новорожденного и удивление первого вздоха, я с широко раскрытыми глазами взирал на чудо весеннего цветка и вдыхал аромат свежего кофе. Я учился в школе, колледже, работал на каких-то примитивных механизмах. Затем появились безликие и слегка странные люди. Они учили многому, в том числе и искусству убийства. Я ощущал гордость от осознания того, что вправе убивать. А потом была череда интриг, заговоров, крушений. Где-то посреди этого был первый поцелуй. И почти сразу за ним — арест по ложному обвинению. Здесь били, и кровь растекалась сочными плавящимися каплями, похожими на небрежно наложенный мазок алой краски. Но в отличие от краски кровь была соленой.
Кровь сменил грохот. И вновь была кровь, а бластер дергал руку легкой отдачей. Падали стены, в воздухе висела густая едкая пыль, вызывающая слезы и кашель. Я слышал шипение гаснущих в толще керамобетона лазерных импульсов. Так шипит слюна, если плюнуть на раскаленный металл.
И пришло удивительное ощущение безграничной пустоты. Свобода и одиночество, парящие на невесомых крылах. Это чувство было захватывающим и пугающим, и почти сладострастным. Мне следовало умереть здесь, позабыв о поиске иных ощущений.